Вернувшись в свою гостиную, я приказала Сесилии принести вина и лютню. Мы будем петь и читать истории о настоящих героях. Возможно даже, понадобится страничка из часослова, чтобы направить мои неподобающие мысли в более спокойное и благопристойное русло. Вдовствующая королева должна быть выше земных желаний. Она обязана быть печальной и недоступной ни для любви, ни для похоти.

А что, если она такой не будет?

«Подумай о сплетнях, – с намеренной жесткостью увещевала я себя, чтобы встряхнуться и вернуться к реальности. – Если никак не можешь прогнать Оуэна Тюдора из собственных мыслей, вспомни о неизбежных последствиях. Как ты будешь сносить пересуды Королевского совета, язвительные, злые замечания и коварные инсинуации? Если я сейчас поддамся своим желаниям, это сделает меня в глазах членов Совета еще более жалкой потаскухой, чем моя мать. А что скажет обо мне Глостер? Женщина, неспособная обуздать плотские страсти. Распутное дитя Изабеллы Баварской, королевы Франции, которая – это каждому известно – не в состоянии контролировать свои руки и губы и постоянно соблазняет молодых мужчин.

Нет, я не смогла бы сносить многозначительные ухмылки своих придворных дам и осуждающие взгляды, которые будут обращены на меня, когда я стану сопровождать Юного Генриха при дворе. Моя репутация, и без того не безукоризненная и даже изрядно потрепанная в определенных кругах, в таком случае будет уничтожена окончательно. Но станет ли она намного хуже, если я буду смотреть на Оуэна Тюдора? По крайней мере, даже моя мать, несмотря на сладострастную натуру, не позволяла себе соблазнять собственных слуг.

Нет, вы слыхали? Вдовствующая королева пригласила в свою постель дворцового распорядителя. Думаете, она хотела, чтобы он оценил свежесть ее постельного белья?

Я сдержала готовый вырваться стон. Как стыдно, как унизительно! Да Глостер просто запрет меня на замок в моей спальне в замке Лидс, а ключ выбросит в реку!

– С вами все в порядке, миледи? – с тревогой в голосе спросила Беатрис.

– Все просто замечательно, – хрипло ответила я пересохшими губами.

– Здесь очень жарко, – заметила она, протягивая мне свой веер. – Когда солнце сядет, станет прохладнее.

– Да. Да, конечно.

Царил зной, но я дрожала, хотя щеки мои горели, несмотря на ветерок от судорожно колыхавшегося в моей руке веера из павлиньих перьев. Если бы Беатрис знала, о чем я сейчас думаю, она не смотрела бы на меня с таким сочувствием.