Это важнейшая ценность – жизнь. Её никто не в праве отнимать. Её вернуть уже нельзя. И их ребенка ничем не вернешь. Ни молитвами. Ни добрыми поступками.

Грешнику дано право покаяться. Но чем её покаяние поможет не ей, а ребенку, чья нога не ступит на эту землю?

Это вопрос, ответ на который Полина не находит и никогда не найдет.

Поэтому её покаяние навеки застряло в горле. Она не допускает для себя права облегчить душу. Её ребенку это не поможет. Ей не искупить, не отмыться, себя не простить. Так зачем такая жизнь?

– Ты не виновата, Поль, – слова Гаврилы делают еще хуже. Полина горше плачет, постыдно сильнее прижимаясь к нему же.

Ей должно быть совестно искать поддержки у человека, так сильно пострадавшего от череды её опрометчивых поступков. Совестно, а она всё равно слабая и находит силу в нем.

Рыдает, позволяя себя утешать.

Ей теперь за каждое свое слово так стыдно. За восемь лет, в которые его в чем-то винила, а себя считала жертвой. Хотя на самом деле, жертв было две – он и их ребенок. А она – сторона зла, пусть и по глупости.

– Прости, что втянула в это всё… Прости, что жизнь тебе испортила… Я хотела, чтобы ты хотя бы так… Чтобы ты просто нормально жил… Это не ты проклят, Гаврила… Это я проклятая какая-то… Меня родители прокляли, это хуже, чем посторонняя ведьма…

– Вот дурочка… Что несешь, а? – в голосе Гаврилы слышится раздражение и надрыв. Но они совсем не такие, как казалось логичным Полине. И обвинения совсем не такие.

Он не отталкивает её, а только сильнее прижимает к себе. Позволяет плакать, топить себя в слабости виновницы собственных бед.

– Это беда, Поль… Горе огромное. Наше с тобой, малыш, горе. При чем тут вина, ну? – Гаврила снова заставляет поднять на него взгляд и сыплет вопросами. И снова не теми, которые она всё это время задавала себе.

Она себе в праве горевать отказала. Только и он не выглядит убитым признанием.

Смотрит спокойно, гладит по волосам и ждет ответа. Полина замирает на несколько секунд, а потом её как холодной водой окатывает.

– Ты знаешь…

Это не вопрос, значит и ответ не требуется, но Гаврила и не рвется.

Сглатывает, недолго смотрит вниз, потом опять в глаза.

– Ты не виновата, Поль. Тебя не спрашивали, можно ли обмануть. Если бы ты не поверила, накачали бы чем-то. Сопротивлялась бы – скрутили. Убежала бы – нашли.

– Ты давно знаешь? – она слышит и не слышит одновременно. Её мир в миллионный раз переворачивается. Гаврила в миллионный становится ещё ближе к святости. Не упрекнул. Не сказал. Не посмотрел ни разу так, чтобы она понять могла…

– Сразу пробил, когда ты сказала, что больным был. Не поверил. Чувствовал.