Бо дышит, высунув язык в ожидании следующей команды, и Тобиас показывает ему угощение.

– Pattes en l’air[111].

Я смеюсь, когда Бо встает на задние лапы и покорно поднимает передние.

– Да, вот так. – Тобиас заставляет его стоять на двух лапах, а потом наставляет воображаемый пистолет. – Пиф-паф.

Бо театрально падает на землю.

– О господи! – восклицаю я и порывисто целую обоих, а потом осыпаю похвалой.

– И долго ты с ним упражнялся? – спрашиваю я, когда Тобиас ведет нас в дом.

– Несколько недель.

– Ты мог бы стать дрессировщиком собак.

– Да я с трудом его выношу, – фыркает Тобиас и чванливо на меня косится.

– Ты его любишь.

– Он трахнул меня из милосердия, а ты нет, – пожимает Тобиас плечами, а я шлепаю ладошкой по его груди. Он улыбается и быстро достает из холодильника продукты.

– Как прошел день, trésor?

– День как день, – говорю я и бросаю взгляд в сторону спальни, с нетерпением дожидаясь, когда прочту еще одну заметку в его дневнике. За последние несколько недель Тобиас предоставил мне огромную возможность заглянуть в его жизнь, воскрешая в воспоминаниях годы, что я пропустила. Иногда за ужином он подробно излагает, что написал, а иногда отказывается обсуждать что-то глубоко личное. Но его история – одна из самых захватывающих, что я читала. Тот день на ипподроме, когда он поставил все, что у него было, чтобы основать «Исход», стал одним из моих любимых. В каждом абзаце вижу обрывки его прошлого, прошлого Дома и Шона, и таинственность, которая их всегда окружала, понемногу меркнет, но в то же самое время делает их жизнь еще более захватывающей. Смакую каждую деталь, а моя любовь и благодарность становятся только сильнее.

– Я в душ, – говорю я. Тобиас закрывает холодильник и, схватив меня за руку, притягивает к себе.

– Почему ты такая нетерпеливая?

– Не глупи, ты знаешь почему.

У него подергиваются уголки губ.

– Тебе нравятся мои истории, trésor?

– Я их обожаю. – Обхватываю его лицо руками. – И тебя.