Дорогой дневник,

Сегодня утром мы поругались, и ссора вышла неприятной. Она думает, что я «заносчивый, надменный дикарь с манией величия, которому нужно немного ослабить поводья». Я накричал на нее на английском и два часа мысленно распекал по-французски, после чего вылетел из дома и бежал, бежал до тех пор, пока не подкосились ноги. Я не уверен, что она понимает: меня вынуждает так поступать страх. Не уверен, что она поняла меня, когда я сказал, что не переживу, если ее потеряю. Может, я эгоист, но хочу большего от жизни с ней. Я очень боюсь, что один неверный шаг положит всему конец. Мне нужно, чтобы она прислушалась ко мне, потому как мой страх реален. И я не могу побороть его, как бы ни пытался.

Я так хочу, чтобы она хоть на несколько секунд испытала тот же страх, если только это поможет ей понять. Чтобы она лично познала, какая битва постоянно происходит у меня в голове, как я задыхаюсь от того, что тысячи иголок вонзаются в грудь. Если бы она только знала, каково это, тогда, возможно, я не был бы таким «непробиваемым болваном». Или, возможно, мне просто нужно собраться с духом и извиниться. Но даже так я знаю, что ничего не изменю. Неважно, как сильно хочу доверять ее чутью или начинаю бояться «беретты» в ее сумочке, потому что во время ссоры видел в ее глазах, что она в шаге от того, чтобы меня прикончить.

Итак, мое признание таково: я всегда буду так себя вести, буду так чувствовать, настаивать на своем, когда вопрос касается ее защиты, и не позволю чувствам победить. Чтобы сохранить ее.

Я снова перечитываю его запись и отправляю сообщение.

«Ты тоже меня извини. Еду домой. Люблю тебя».

* * *

«Вышел на пробежку».

Тобиас увеличил количество пробежек в день до трех. Всю неделю он держался настороже. В хорошие дни, вернувшись домой с работы, обычно нахожу его на кухне с бутылкой для дыхательных практик, и он целует меня так, что дыхание перехватывает. После ужина мы часто допоздна играем в шахматы, болтаем, смеемся и ласками доводим друг друга до изнеможения. В День благодарения мы ужинали вдвоем, наевшись до отказа и сломав косточку от индейки[112]. Он победил, и стрельба по мишеням придала совсем другое значение охоте на индеек.

И хотя скрытностью меня не удивить, после его признания она неизменно терзала меня, и я терпеливо ждала, когда Тобиас раскроет свои карты. Я часто замечаю, как он сидит, погрузившись в размышления: на его лице мука, взгляд затравленный. И даю ему время выложить все начистоту.