— Типа того, — пожал он плечами. — Но я, наверное, не буду косить.
Оба друга на пару секунд потеряли дар речи. Первым пришёл в себя Шуцык.
— Ты что, братуха, коры поел? Ладно мы, а ты ж ещё и еврей. Холокоста захотелось? Коси, земляк, коси, как можешь! Коси, коса, пока роса. Вперёд — косить, чтоб не сосить!
— Сосать, — поправил Кит.
— Ну да. Чтоб не сосать, ложись поссать.
— Шуц, тебе всё-таки меньше кирять надо, — заметил Кит. — Но чисто по жизни, Фрэн, он прав: ты и правда болен.
— Да ну, блин, не в дугу как-то, — Яков и сам осознал, что прозвучало это слишком по-декабристски, и почувствовал, что должен оправдаться. — Понимаете, у нас с курса почти всех уже подгребли, осталась только пара больных, но они в натуре больные, без балды. Один почти слепой — линзы, что этот стакан. У другого что-то с позвоночником было в детстве и почки выхлёстываются. А все остальные — марш-марш левой.
— Ну и что?
— Ну и всё. Твои кенты идут в армейку, а ты за батю ховаешься? А потом они вернутся — а ты мало что за это время на два курса оторвёшься, так ещё и для них на всю жизнь чмырём останешься. Как-то не катит, чуваки.
Яков завершил тираду — и вдруг понял, что не врёт. Что спасибо, папа, но придётся в забой. Не в тот, который в шахте, а в тот, что на скотобойне. Он вздохнул и допил то, что оставалось в стакане. Друзья переваривали услышанное.
— Знаешь, старичок, может, ты и прав, — проговорил в конце концов Кит.
— Только служить всё равно ломает, — грустно добавил Шуцык. — Я в понедельник на дурик всё-таки наведаюсь.
17 февраля
17 февраля