Наверное, это объяснимо: родился и вырос в маленьком городе, к тому же построенном по строгому лекалу. У планировщиков точно имелась линейка — а может, даже и не одна, — но, похоже, не было ни циркуля, ни транспортира: улицы там пересекаются под прямым, как мысли гетеросексуала, углом.

Бытие определяет сознание — этот марксистский постулат в мой мозг плотно вбила советская школа маленького города; и я уверен, что топографический кретинизм в моем сознании определен неторопливым бытием населенного пункта, в котором сознанию нечем себя занять, потому что потеряться негде. Да и вокруг тоже: с одной стороны непроходимая тайга, с другой — неодолимая граница. Автобусы, как и поезда, движутся только с запада на восток и обратно, где уж тут заплутать.

Плохо ориентируясь на местности, в машине я всегда доверял ей обязанности штурмана. И еще дружил с картами. Не игральными — географическими. Карты всегда выводили к цели. То же обещали и книги. Книги уверяли: время не только лучший лекарь, но и непревзойденный строитель песчаных дюн, курганов забвения, под которыми умрут, задохнувшись, еще вчера такие яркие чувства, такие живые эмоции. Да только кто ж им, книгам, поверит. Уж у меня-то точно все будет не так, у меня и сейчас-то все иначе, а дальше будет только лучше.

И только через три года после свадьбы, спустя недели и месяцы счастливой жизни душа в душу начинаешь подозревать, что Толстой и Драйзер могли быть не так уж неправы. И тем более Бегбедер.

И только через десять лет после диплома, спустя годы незыблемой веры в то, что узкий университетский круг останется с тобой навсегда и дальше уж точно не сузится, вдруг сознаешь, что у каждого из сокурсников давно своя семья, свои дети, своя работа, своя жизнь и свой ежедневник, в котором тебе достается обведенный маркером квадратик, выхватывающий из плотного графика проблем и событий час-полтора на кофе со старым приятелем.

И только посмеявшись вволю давним воспоминаниям, и пожав его не остывшую еще от чашки ладонь, и сказав: ну что, приезжайте в гости, и улыбнувшись предсказуемому: да уж лучше вы к нам, и проводив его взглядом до гардероба, и заказав себе третий эспрессо, скребешь свою вечно недобритую щеку и понимаешь: у тебя больше не будет таких друзей.

Никогда больше не будет. И сейчас уже нет. Ни друзей, ни ее.

Только небо и город, этот величавый город, который никому ничего не доказывает и в который влюбился с первого взгляда. И познакомил с ним ее. А он отнял ее у меня.

Зачем, город, за что? И что мне теперь делать с тобой? Я не хочу тебя любить, но не могу ненавидеть — ну чистый зоопарк.