Чувствую, как кровь отливает от мозга. Она стирает его вещи? Гладит? Штопает ему вещи? Это вроде должна делать его девушка, то есть я! Хотя, постойте-ка… А могу ли я называться его девушкой? Мне ведь ни разу не озвучили нашего статуса.

Справедливости ради стоит заметить, что я и не просила этого, но всё же… кто я ему? И нет, аргумент, что мы много времени проводим вместе и спим вместе не считается. С ней он делал всё ровно тоже самое. И девушкой своей не называл.

– Пасиб, ― достают из пакета спортивные штаны и борцовку, отдавая мне скомканный целлофан. Какая честь. Хоть для чего-то гожусь. ― Присмотришь за ней? ― кивают на меня, и я прям слышу, как начинаю закипать. Не за грубую подачу, к его манере общения я уже привыкла. За то, КОГО он об этом просит. И кто в ответ салютует ребром ладони, едва сдерживая ухмылку.

– Естесна. Неужели две девочки не найдут, о чём потрепаться?

– Вот этого тоже не надо. Лишнего не болтай, ― лишнего? Например? ― От Яныча чтоб не отходила. Нехрен тебе здесь одной шнырять, поняла? ― это уже ко мне обращаются. И снова, в любой другой момент я бы даже не заострила внимания на ультимативной подаче. Но не сейчас. Не при ней.

Поздравьте меня. Кажется, у меня появился свой личный триггер.

– Гав-гав, ― откликаюсь, вызывая общее недоумение.

– Что?

– Это с перевода на собачий: слушаюсь и повинуюсь. Поводок к перилам привяжешь?

Вот теперь до Вити дошло.

– Не сердись, ― приобняв меня за лицо, успокаивающе целуют в губы. ― Я несу за тебя ответственность и не прощу в первую очередь себя, если с тобой что-то случится.

Ладно. Кипятиться вроде бы перестаю, но газ под конфоркой не выключаю окончательно. Лишь убавляю, потому что осадочек остаётся. Как и страшное, едва ли не катастрофическое нежелание хоть минуту пробыть с его "Янычем" наедине.

Вот только приходится.

– Эй, подружка, ― теперь и меня постигла участь стать подставкой. Она что, на всех подряд локти закидывает? ― Ну что, посплетничаем о том, о сём? Колись, как тебе Витюша? Горяч? Мне спасибо скажи: спецом для таких как ты подготавливала. Приходящих на всё готовенькое.

Спокойствие, Чижова. Только спокойствие. Соберись с духом и будь мудрее.

Потому, собственно, молчу. Не потому что нечего ответить, а потому что всё, чтобы я не сказала будет выглядеть как оправдание.

Правда и молчание не вариант. Оно, судя по всему, воспринимается как слабость, разжигая в Яне ещё больше энтузиазма.

– Да расслабься, ― так старательно изображают липовую дружелюбность, что Станиславский бы в гробу перевернулся, не поверив паршивой актёрской игре. ― Развлекайся, пока есть возможность. Всё равно это ненадолго.