Чижову разрывает на части. Ей и меня не хочется оставлять, чтобы это не смотрелось… не знаю, предательством, видимо, но при этом и папане перечить она не привыкла.
Приходится помочь определиться.
– Иди, ― подталкиваю её в спину.
– Нет. Я останусь с тобой.
– Бл. Да что ж ты такая упрямая? Иди, тебе говорят! Иначе я тебя самолично затолкаю в тачку.
– Вить…
– Езжай домой. Всё нормально.
– А ты?
– И я тоже поеду. Обещаю, ― последнее выделяю нажимом, видя, что мне не особо верят. ― Давай, давай. Так правильно.
Обещаю– Я позвоню, ― наконец, сдаются, протягивая мне мою мелочевку, что я давал на передержку: трубу, пачку сигарет, ключи. Последней вкладывают ладонь прохладную цепочку, мягко сжимая мои пальцы. Тактильное прощание вместо поцелуя. Которому вряд ли бы обрадовались.
– Не ругайте её, ― окликаю Григория Васильевича, наблюдая как с излишне громким хлопком тот захлопывает за ней глянцевую дверцу. ― Она не виновата. Если хотите сорваться, вымещайте агрессию на мне.
Замешкавшись, ко мне оборачиваются и медленной поступью подходят ближе, разглядывая с… брезгливостью? Что-то похожее. Точно клопа на подушке. Спасибо, нос не зажимают. Представляю, как от меня разит потом и кровью.
– Я разочарован в тебе, Виктор.
А, да. Вот. Не брезгливость. Разочарование.
– Это не новость.
Не сосчитать, сколько раз я слышал нечто похожее от собственных предков. Иногда намного хлеще: порой заслуженно, не спорю, но чаще это были оскорбления ради оскорблений. Выплюнутые с горяча за то, что я не дал денег на опохмел. Или сам не сгонял им за бутылкой. Или за то, что не сдох в младенчестве. По разному бывало.
Накормившись унижениями под завязку за восемнадцать лет, признаться, был уверен, что нарастил такую шкуру, которую уже ничто не пробьёт, но сейчас мне… чё-то как-то стыдно.
– Именно. А ты и не пытаешься ничего делать, чтобы изменить к себе отношение. Я принял выбор дочери, хоть он меня и не устраивает, но это! ― тычут пальцем в охранника на входе, от скуки подслушивающего нас. ― Во что ты пытаешься её впутать? Своё будущее гробишь и её решил растоптать? ― оба оборачиваемся на скрип давно несмазанных петель, замечая вышедшую Яну. Молча закуривающую и протягивающую мне толстовку. Типа, оденься, замёрзнешь. З-забота. ― Оставь Алису, ― скальпельной интонацией Васильевича можно колоть лёд. ― Найди себе кого-нибудь своего уровня и дай моей дочери прожить ту жизнь, которую она заслужила, ― бросают мне напоследок как оплеуху и, усевшись в мерс, машина срывается с места, оглушая ближайшую округу рёвом. Глушителем бы что ль обзавелись.