Дети – это совершенно иной уровень. Мы с Соней держали этот комок счастья, как бесценное и хрупкое чудо. Часть меня, часть ее – наша любовь сотворила отдельного человека. И между нами после этого стерлись последние границы. Мы будто бы сами стали одним организмом. Одним совершенным механизмом, работающим на то, чтобы наши дети выросли здоровыми и счастливыми людьми.
– Это самая сладкая мармеладная попка, – говорила Соня, зацеловывая хохочущего малыша.
Мы наслаждались каждым мгновением. Даже спал сын с нами, заняв место наглой рыжей морды – у меня на груди. Иногда на спине. Перемещения шли активно всю ночь, кряхтящий колобок часто искал грудь. Но мы быстро к этому привыкли.
Настолько быстро, что едва Саня подрос, приняли решение повторить подвиг и начали работать над вторым ребенком.
– А как же твое предобморочное «Больше никакого секса!», Сонь?
– Ну ты вспомнил, Саш… – смеялась она. – Я же тогда была в неадеквате. Но все быстро забылось.
– Не боишься?
– Боюсь… Но результат стоит той боли.
И да, секс у нас был всегда. И после первого сына, и после второго, и после дочки. Проблем не возникало. Какими бы уставшими мы ни были, находили время и место, чтобы заняться любовью. Иногда это реально происходило в спешке. Нужно было успеть, пока дети спят. Но длительность акта – не показатель вау-эффекта. Соня была всегда влажной, а я всегда был горячим. Когда мы соединялись, закипали вулканы. Кайф достигал тех высот, которые потом еще полдня при воспоминаниях вызывали чувственные спазмы внизу живота.
Говорят, мама троих детей – это, мать вашу, спецназ. И моя Соня в очередной раз показала, какой сильной она может быть. До сих пор в уме не укладывается, как она справлялась с пацанами, пока я работал. Они были теми еще дебоширами. Но суть в том, что Соня справлялась. Иногда я узнавал о новом ЧП только по приезде домой – по очередной перебинтованной руке, голове, ноге… Временами хотелось всыпать им поверх всего этого ремня. Но я понимал, что моя злость – это моя боль за них. Так куда еще сильнее ранить? Ни к одному из своих детей ни разу я не предпринял физическое наказание. Орал порой так, что бетонные стены дрожали. Но не бил. Частично причиной тому были и те страшные эмоции, которые пережил когда-то с Соней. Ни за что и никогда я не хотел оказаться в том чистилище еще раз. Второго раза я бы сам не пережил.
Когда я кричал на пацанов, за то, что кто-то из них ввязался в драку или вернулся домой бухим, злость была крохотной частью той движимой грозовой массы, что висела над нами. Основным являлся страх. Я боялся за них. Я так сильно боялся, что у меня разрывалось сердце.