— Н-нет… — тяжело выдыхаю.

— А ты сама?

— Чт-то?

— Ты сама себя когда-нибудь касалась?

Продолжая двигать рукой между бёдер, Кирилл прожигает меня взглядом. Отворачиваюсь, не в силах это выдержать. Но Горский тут же снова обхватывает меня за подбородок, мягко возвращая обратно.

— Ответь, Лиза.

— Нет. Я никогда… этого не делала, — выдавливаю, и тут же закрываю глаза, потому что выдерживать на себе его взгляд выше моих сил.

На какое-то мгновение движение у меня между ног прекращается. В салоне повисает тишина, которую разбивает только истерический стук моего сердца.

Набухший клитор мучительно пульсирует, а внизу живота полыхает. И я мысленно ругаю себя за мысль о том, что хочу, чтобы Кирилл продолжил. Чтобы снова дотронулся до меня, чтобы сделал что-то от чего мне станет легче.

Но этого не происходит.

— Хорошо, — выдыхает.

А потом вдруг перемещает руки мне на талию, слегка приподнимает и вылезает на улицу.

В замешательстве задираю на него голову, но в это же мгновение Кирилл наклоняется, нажимает какую-то кнопку у меня под сидением и спинка кресла вместе со мной начинает медленно опускаться вниз, принимая горизонтальное положение.

Шумно выдыхаю, когда Горский опускается на меня сверху и в следующую секунду его губы жёстко накрывают мои, поглощая моё дыхание.

Горячий язык проскальзывает внутрь. Проходится по зубам и сплетается с моим языком. От недостатка кислорода начинает кружиться голова и разрывает грудную клетку. Жадно глотаю ртом воздух, когда с губ Кирилл опускается к шее, целует плечи, посасывает кожу под лямками лифчика.

Кончик языка обводит впадину внизу горла. Влажно. Мокро. Горячо. Закрываю глаза, не в силах это вытерпеть. Слышу, как с треском рвётся ткань бюстгальтера и влажный рот тут же смыкается на моём соске. Пальцы ползут вниз по животу, доходят до резинки белья. Вздрагиваю, когда чувствую, как Кирилл дёргает мои трусы вниз, спуская их до середины бёдер.

— Тише… тише… — чувствую его горячий шёпот вибрацией бьющий по моему соску, а в следующую секунду его ладонь снова накрывает мою влажную промежность.

— О чём ты думаешь? — хрипит, возобновляя сводящую с ума ласку.

— Я… не знаю… — всхлипываю, потому что не могу произнести вслух, то, что вертится в голове.

Потому что сама ничего не понимаю. Не понимаю, как могла допустить всё это. Не понимаю, почему сейчас вместо того, чтобы оттолкнуть Горского, сама по собственной воле позволяю ему себя касаться.