Как маятник Ньютона, который, раскачавшись один раз, уже не может остановиться.
Тогда мне были непонятны эти действия. И вот сейчас, спустя хренову тучу лет, сам оказавшись в клетке, я чувствую себя тем самым львом, как маятник меряя шагами свою бетонную коробку два на два.
Шесть неспешных шагов влево. Столько же вправо.
То и дело бросаю взгляд в единственное микроскопическое зарешёченное окно, торчащее под потолком камеры. Смотрю на него, пытаясь успокоиться. Только вот мысли, которые по черепушке табуном скачут, этому никак не способствуют.
И тот факт, что меня обвинили в аварии, к которой я не причастен, ни хрена среди них не главенствует. Куда больше меня волнует вопрос, поверила ли мне Лиза.
Блять, перед глазами так и стоит взгляд её растерянный, которым она на меня смотрела, когда закрывались двери лифта.
Что творилось тогда в её голове?!
О чём, твою мать, она думала?!
Может ли она допустить вариант, что я реально виноват в той аварии?
Может ли подумать, что всё это время знал и молчал?
Что бабки, которые внёс за операцию Маши, были откупными моей вины.
Вот эта неизвестность реально убивает. А ещё долбанное бессилие, когда ты отчётливо понимаешь, что не в состоянии никак повлиять на ситуацию. Всё что ты можешь — это мерять шагами свою чёртову клетку.
Сейчас я как никогда понимаю состояние того льва.
Резко торможу и дёргаю взгляд в сторону двери, услышав, как скрипят несмазанные ставни.
— Горский, на выход, — в дверном проёме вижу фигуру тюремного надзирателя. — К стене лицом встал, руки за спину.
Звездец, блять, полный. Встаю лицом к бетонному блоку, слушая как щёлкает сзади замок наручников, после чего вертухай подталкивает меня вперёд и ведёт по длинному коридору изолятора.
— Пятнадцать минут на свидание, — отстёгивает наручники, открывает тяжёлую металлическу дверь и подталкивает меня вперёд.
— Ну что, вечер в хату. Или как там на вашем сленге выражаются?
— Иди к чёрту, Стас, — потирая запястья, падаю на свободный стул, напротив Воронцова.
Лиза, всё-таки ему позвонила. Значит, поверила мне? Или нет?