– Когда это было? – спросил господин Кошкин.

– В сентябре прошлого года. Я неважно знала эту женщину, поскольку мы совсем мало виделись, но из всей семьи мать Николая казалась мне тогда самой человечной. Кроме тебя, конечно, Саша. Однако не думаю, что ты смогла бы помочь – у тебя и своих забот хватало. И тогда я поехала к Алле Яковлевне, чтобы поговорить с нею откровенно, как женщина с женщиной. Я просила ее о помощи, ведь она могла бы выделить некоторое содержание Николаю… я надеялась на это. И даже уехала в уверенности, что смогла достучаться. Мне казалось тогда, что она меня поняла… Только я совсем не ожидала, что эта женщина тотчас, на следующий день буквально, расскажет все Денису, брату моего мужа. Тоже без обиняков и как есть. Не знаю зачем она это сделала… может, совета просила, а может, и впрямь надеялась, что Денис все уладит. Денис, который даже собственную сестру – тебя, Саша – не пожалел и запер в четырех стенах, лишь бы не растрачивать состояние Бернштейнов на приданое! Кем нужно быть, чтобы отдать ему на растерзание невинное дитя – законного потомка Бернштейнов, так сильно угрожающего ему одним лишь своим существованием! Денис уладил все, как посчитал нужным. Сказал домочадцам, будто его тетке понадобилась компаньонка в Крыму, а меня увез на эту дачу в Терийоках. На всю зиму. Чемодан, что я собрала с собой – отобрал. Приставил горничную в помощь – с нею вдвоем мы и справлялись всю зиму на той проклятой даче.

Прервав Елену, в дверь негромко постучали, а после вошел Кирилл Андреевич, чем-то немало встревоженный. В руках у него был распечатанный конверт, который он тотчас подал господину Кошкину. Тот взглянул мельком, но быстро вернулся к разговору с Еленой.

– Кто-то еще был осведомлен о затее Дениса Васильевича? Его жена, слуги?

– Не знаю, врать не буду, – мотнула головой Елена.

– В отсутствие собственных вещей вам пришлось пользоваться той одеждой, что вы отыскали в доме, так?

– Да, верно. Слава Богу, в доме нашлась некоторая одежда. Сперва я носила Сашино старое платье и… прости, Саша, я пользовалась твоим любимым мылом и туалетными принадлежностями – других попросту не было. Но к зиме Сашино мне стало мало, и я носила одежду Юлии… Там, на даче, было невыносимо холодно, потому что дров осталось крайне мало, и мы до смерти боялись, что они однажды закончатся. Дороги все замело еще в ноябре, и временами нам казалось, что о нас попросту все забыли. Горничная моя уж пожалела сотню раз, что согласилась – но, видно, жаль ей меня было, беременную. Да и мело в январе невообразимо, а до ближайшей станции только пешком идти.