Саша не ответила – но руку подруги сжала еще крепче. Она не знала, сможет ли простить такое. Имеет ли право простить! Но то, что Лену она не бросит один на один с тем, что та натворила, она знала наверняка.

– Почему вы хотели возобновления дела? – прервал Елену господин Кошкин.

Ей не следовало отклоняться от темы, конечно. Хотя Саше и было важно услышать эти слова.

– Я хотела, чтобы полиция обвинила убийстве Дениса Соболева, – снова чуть слышно произнесла Елена. – После, когда дело возобновили, я опять побывала в Терийоках, отыскала трость, которую выбросила в пруд – я хорошо запомнила место, это было несложно. Я отмыла ее кое-как от тины, высушила и оставила в гардеробной хозяина дома. Я думала, будет обыск. Сперва найдут картины и драгоценности в пруду, в Терийоках, потом обыщут дом и найдут трость у Дениса. – Елена вдруг зло усмехнулась. – Напрасно я надеялась. Вскоре своими глазами увидела, как полиция обхаживает этого мерзавца, Соболева, и окончательно убедилась, что никакой справедливости в этом мире нет… Но я не сдавалась. Это я взяла у Саши оставшиеся дневники и снова оставила их у Дениса. И снова ничего не было – ни-че-го! Последним отчаянным жестом стала эта анонимка с точным указанием, где искать доказательства вины Соболева. Право, я даже удивилась, когда это в самом деле сработало!

На упреки господин Кошкин как будто не реагировал – молча делал пометки в блокноте. Лишь по тому, как ходят желваки на его челюстях, Саша могла догадаться, что слова Елены попали в цель. Саша слабо представляла, зачем господину Кошкину понадобилось «обхаживать», как выразила Елена, ее брата, но… кажется и этот сыщик, который вот только что представлялся Саше мерилом порядочности – и он не без греха.

И что уж говорить о Денисе, которого она тоже боготворила совсем еще недавно.

– Вам совсем не было жаль этого садовника, Елена Андреевна? – спросил Кошкин уже под конец допроса. – Ведь он хороший парень, не сделал ничего дурного – и, тем не менее, имел все шансы отправиться на каторгу.

– Хороший парень… – Елена горько улыбнулась. – Да, мне было его жаль. И сестру его жаль, и племянницу. Да только что проку от моей жалости? Я ведь и сама была прежде хорошей девушкой, ни в чем не виноватой, но… еще в приюте, покуда меня пороли за дело и без дела, покуда голодала и на холодном полу спала – крепко уяснила, что добродетель моя никоим образом мне в жизни не поможет. Кто сильнее – тот и побеждает, Степан Егорович – вот и весь сказ!

– Разве ж вы победили?

– Нет… но это не оттого, что вы сильнее или умнее, чем я.