Теперь же Мадонна, к счастью, сошла со сцены, и интернет неожиданно из предмета поклонения превратился в предмет возмущения. Именно в это время папа ополчился на поисковые сайты и их алгоритмы: «Они хотят, чтобы мы все стали одинаковыми, Элиза, управляемыми, тупыми! Ты себе не представляешь, какие дьявольские планы они вынашивают! Они уничтожат демократию! Интернет превратится в супермаркет!» Он пророчествовал, как Кассандра, и, конечно, в 2006-м еще никого испугать не мог. «Должен был быть какой-то рубеж, освобождение, а вместо этого… самое ужасное предательство в истории».

Он принялся перечитывать Маркса, Гегеля, Платона, задумав монументальное исследование темы предательства. Но хоть он и стал теперь разочарованным мятежником, ему все еще требовалась приличная детоксикация, потому что он таки иногда заныривал в чаты, блоги и американскую соцсеть, которая захватила Италию два года спустя и перед которой он не мог устоять: «Чтобы победить врага, Элиза, нужно вступить на его территорию». Добавлю между прочим, что с Иоландой – единственной нормальной женщиной в его жизни – он познакомился не в интернете, а в рыбной лавке.

Как бы то ни было, я после приезда отказывалась покупать новый телефон, проверять электронную почту и почтовый ящик. Хоть и знала, что мне никто не напишет. Не хотела рисковать, очутившись вдруг перед пустотой – акцентированной, подчеркнутой, брошенной в лицо. С другой стороны, я и не хотела, чтобы меня искали. Что они могли мне сказать? Что любят друг друга? Я буквально складывалась пополам от этой мысли. Я отбрасывала ее, потому что мое тело не способно было ее переварить. Книг я избегала, поскольку они не могли меня спасти – пока не могли; журналы, кино, культура – все было бесполезно.

Я стала ходить. Передвигаясь бесцельно, наобум, как раньше на «кварце», только теперь, после кораблекрушения, – пешком.

В пять вечера я выползала из дома, шла на набережную, смотрела на парней, игравших в мяч на берегу, на смеющихся девчонок в купальниках за столиками в баре, на счастливые семьи, на любимых детей, на других, к числу которых я не могла бы принадлежать. Доходила до бухты Каламореска, до пьяццы А., созерцала острова, облака, лодки, и мне достаточно было ощущать под собой землю – как телу, которое уже было утонуло, но вдруг сильная волна вернула его на берег.

Я возвращалась домой примерно в восемь, ужинала с отцом, слушая его нападки на тайные экономические интересы и на теневую власть. Потом помогала ему убрать со стола, загрузить посудомойку и закрывалась у себя в комнате, как в те времена, когда мне было четырнадцать. Опускала жалюзи, закрывая платан – «пышный, покрытый листвой, уединенный, одинокий». Бросала быстрый, вороватый взгляд на верх шкафа, в правый угол потолка. И с каким-то сладостным ощущением погружалась в свою школьную кровать.