Не выдерживают легкие, желудок, нервы.
Глаза высыхают, трескаются, не в силах отвернуться от этого свирепствующего, упорно разворачивающегося передо мной поцелуя; я словно не существую, словно никогда не существовала. И потом я вижу – а может, это лишь галлюцинация, – как на бесконечно малую долю секунды Беатриче открывает левый глаз и направляет зрачок ровно туда, откуда я должна была появиться, проверяя, на месте ли я, вижу ли. И этот дьявольский зеленый глаз глядит на меня и, сверкнув, закрывается.
* * *
Земли под ногами больше нет. Исчезли друзья, незнакомцы с барабанами в кругу, оперный театр, капелла Санта-Чечилия, базилика Сан-Джакомо-Маджоре, исчезли все формы, все звуки.
Я проваливаюсь, возвращаюсь в инертное состояние нежеланного ребенка с высокой температурой, напичканного парацетамолом, завернутого как капуста и брошенного в комнате с книгами. Чтоб они сгорели, какой от них толк!
Они не спасли меня. Мой взгляд затуманивается. Город крутится вокруг меня, но не со мной. Меня нет ни для кого: ни в чьих-то глазах, ни в чьем-то сердце. Это не паническая атака, это беспросветное одиночество. Я клонюсь к булыжнику, голову пронзает мысль: Элиза, тебе не четыре года, ты больше не нуждаешься в матери.
Я стараюсь дышать, успокоить сердце. Поднимаюсь на ноги. Направляюсь к ним, подхожу, размахиваюсь и со всей силы бью. Беатриче отшатывается, бросает на меня почти испуганный взгляд, но тут же приходит в себя. На ее лице удивительно непроницаемое выражение. И я ее ненавижу. Как никого еще в жизни не ненавидела. Я хочу разорвать на ней одежду, соскрести ногтями макияж, чтобы обнажились прыщи, сосуды, кровь. Ты пустышка, блеф; однажды все узнают, какое ты ничтожество. Но она, выдержав мой взгляд, смотрит на меня с вызовом и совершает нечто, что до сих пор повергает меня в шок: протягивает руку к моему карману, берет телефон, бумажник, что-то говорит мне – всего одно слово, беззвучно, одними губами. Слово, которое я не могу разобрать.
И уходит.
Поворачивается спиной и уплывает, поглощенная толпой, дымом, петардами, – невозмутимо, элегантно. И я не пытаюсь удержать ее.
А Лоренцо остается.
Неловко и патетично извиняется. Я думаю: подонок. Он нагромождает слова: «Я слишком много выпил, не знаю, что на меня нашло». Я думаю: скотина, ты был с дурнушкой, но все время хотел красавицу. А он продолжает: «Мы же выиграли чемпионат, не надо принимать это близко к сердцу». Я, не дослушав, отвешиваю ему пощечину. Он мне противен. Я хватаю его за руку, тащу прочь, за первый же поворот, на виа Трамбетти; потом – наобум – за следующий, где уже совсем темно и пустынно: на виа Сан-Сиджисмондо. Швыряю его под портик, в нишу в стене, где никто не ходит. Он так пьян, что не стоит на ногах. Я осыпаю его ударами и кричу: