Вчера, первого января, когда мы проснулись в полдень с затекшей спиной и шеей из-за этого дивана и позавтракали остатками суши и пицц, Беа на минуту включила телефон, зашла на страницу какого-то издания и объявила:

– О, я уже не новость.

И разразилась смехом.

– Ты правда не расстроена? – спросила я.

– Нет, – ответила она, откусывая кусочек семги. – Я так этого боялась, ночами не спала от страха, что закат уже не за горами, а теперь глянь: оно случилось, а я тут с тобой и по-прежнему жива.

Я впервые увидела ее не такой, как обычно. Точнее, совсем новой. Беатриче больше не моя лучшая подруга, но она больше и не Россетти. Даже я, сидя за этим столом из ДСП и прихлебывая кошмарный кофе, который она упорно хотела приготовить и который в итоге перекипел, ощущала себя другой. Легкой. Как будто заново родилась. Или просто выросла и примирилась – с ограничениями, с пустотами. И вот в тот момент я осознала, что все прожитое нами до сих пор – это лишь один из возможных вариантов дружбы. Такое вот условное наклонение, к тому же полное ошибок. Но мы могли бы попробовать другой вариант.

Ведь мы теперь другие.

Когда мы попрощались, Беатриче еще постояла на пороге, сонная, поддевая босой ногой сухой лист, и мне даже показалось, что она улыбается.

Кто знает, что она будет делать теперь.

Что до меня, то я сижу в своей старой комнате, за столом, где я учила латынь и греческий, напротив белого шкафа «четыре сезона» для романтичных девочек. Мне приходит в голову, что, возможно, взросление – это не сплошные потери, как я раньше думала. А наоборот, освобождение.

Из гостиной доносятся голоса моих отца и сына. Они должны были играть в карты, сражаться в Scala 40, но вместо этого обсуждают новую китайскую соцсеть, которая так быстро распространяется. Валентино поет ей дифирамбы, отец отвечает, что и это пройдет, как и все остальное, даже следа не оставит. А я тут стучу по клавишам компьютера, хотя мне уже больше нечего писать, и думаю, что в конечном счете единственная вещь, обладающая силой длиться, оставаться, – это слова, которые что-то значат. Что нет другого способа сохранить жизнь.

Я поднимаю взгляд и смотрю в окно, на платан в центре двора. Он все тот же – одинокий, пожилой. Я представляю, будто он подмигивает мне: ну вот, прошла через темную глубину, убедилась, что это просто чулан, и смогла осуществить мечту, написала роман.

Да, верно. Но вот как теперь поступить?

Опубликовать его? Чтобы все узнали обо мне и Беатриче? Рискуя тем, что нашу историю начнут мусолить, осуждать, искажать. Или сохранить в секрете и удовлетвориться этим?