Теперь мы слышим настоящую канонаду. Взрывы петард, крики, вопли с каждого балкона в Т., из каждого двора и переулка, салют на краю пьяццы А., который запускают со скамейки у маяка.

Мы с Беа глядим друг на друга. Только мы двое заперлись в помещении, в тишине, в этой комнате, похожей на бомбоубежище, на партизанскую землянку. Весь мир вокруг празднует, и, наверное, в этот момент никто больше не задается вопросом, что случилось с Россетти и где она.

Мы, рискуя потерять равновесие, делаем шаг навстречу друг другу.

Я не знаю толком, что делать, и ты, скорее всего, тоже. Я чувствую себя неуклюжей, неумелой. Я знаю только, что больше не могу выдерживать эту войну.

Мы падаем друг другу в объятья.

Пытаемся обменяться поцелуем, не понимая, в какую щеку целиться, и в итоге целуемся в губы. Это и странно, и стыдно, и трогательно одновременно, потому что мы уже не подростки больше.

– Поздравляю, Эли.

– И я тебя, Беа.

– Погоди… – Ты отходишь к окну, открываешь его, чтобы взять с подоконника третью бутылку: «Дом Периньон 1986», год нашего рождения. – Люблю делать все с размахом, даже в берлоге.

– Не говори мне, сколько оно стоит.

Мы чокаемся – за что, неизвестно. Просто звякаем бокалами.

– Всегда ненавидела Новый год, – произносишь ты, уже плохо выговаривая слова. – И Рождество, разумеется. Но с тех пор как мамы больше нет, я хотя бы обхожусь без вельветовых юбок и без позирования у камина. Еду кататься на лыжах и беру с собой какого-нибудь красивого парня. Но Новый год все равно меня угнетает, ничего не поделаешь.

Мы глядим из окна на далекие огоньки – они вспыхивают и падают в море.

– Но как же? – возражаю я. – Ты всегда организовывала такие масштабные вечеринки.

– Да, но это просто такая стратегия.

– Стратегия для чего?

– Чтобы не признаваться себе, что я боюсь.

– Чего?

Ты отпиваешь еще глоток, думаешь, можно ли сказать мне.

– Изменений, будущего.