Святослав поднес меч к лицу, поцеловал клинок у перекрестья, приложил его ко лбу и к обоим глазам. Потом, среди тишины, нарушаемой только шумом ветра в травах на старых могилах, убрал меч в ножны, повесил на плечо и медленным шагом вернулся на свое место на кошме.

Теперь, казалось бы, он мог взглянуть в глаза родичам. Но лица их оставались замкнутыми, они не хотели принять его в круг своей скорби. Им эта смерть принесла горе и крушение надежд, а ему – выгоду, и эта разница по-прежнему стояла между ними стеной. Они верили, что он не приказывал убить брата; но тех, кто это сделал, толкнула на преступление его, Святослава, непримиримость.

– Можешь ли ты, княже, так же поклясться, что не знаешь, где Игмор и его братия? – спросил Лют.

Святослав бросил на него хмурый взгляд и дернул ртом: дескать, не тебе с меня клятв требовать. Он был не злопамятен, но очень упрям; он толком не помнил тех случаев, когда Лют вступал против него или мешал его замыслам, но чувство глухого раздражения при виде этого лица, так сильно напоминающего о Мистине, стало привычным.

– Улеб был приемным сыном моего брата, – продолжал Лют. – Единоутробным братом других его детей – моих братаничей. Мы не можем оставить его смерть без отмщения, иначе нас проклянут боги и деды. Пока единственные, кто может приоткрыть нам эту тайну – Игмор и его люди. Если будет доказана их вина – мой брат будет требовать их выдачи. Ну а пока они не найдены… мы будем их искать.

– И если окажется, что ты их укрываешь, – раздался дрожащий голос Сванхейд, – я прокляну тебя.

Она сильно сдала за эти дни: у нее немного тряслась голова, голос стал неприятно дребезжащим, и казалось, сама плоть ее истончается, готовая перейти в мир теней. Собственным внукам вид ее внушал жуть. Особенно Святославу. Он познакомился с ней почти пятнадцать лет назад, когда это была еще очень бодрая женщина пятидесяти пяти лет. Она, именно она первой учила его быть князем, даже до того как за это дело взялась его мать. При ней Святослав впервые ощутил себя владыкой земли, а не просто вождем дружины. В его глазах Сванхейд была истинной богиней Фригг, подательницей власти. Жутко было видеть ее тающей на глазах, и жутко думать о ее возможном проклятье. Если кто-то мог отнять у него удачу, то только она.

– Мне ничего о них неизвестно, – повысив голос, ответил Святослав бабушке. – Я не видел их… с того дня в Перыни, когда мы жертвы приносили. Я их видел только на обратном пути. А потом как сквозь землю… Сам хотел бы знать, где эти черти.

– Мы надеемся, ты не станешь скрывать, если тебе станет известно, где они, – ровным голосом сказал Бер.