– Он служил в армии и приехал домой на выходные, – продолжила Ида. – Мы всегда были осторожны. Но однажды он вернулся рано. Томас получает иностранные газеты в Центральном комитете, и он принес мне вырезку.

– Из «New York Times», – добавил Томас. – Статья о Исайе Харрисе, и там была его фотография, где он тебя обнимал.

– Он нашел вырезку на столе Томаса, – закончила Ида. – Я не успела ее убрать. Не знаю, почему она привлекла его внимание. Черных вообще редко снимают для газет, еще реже их можно увидеть с красивой белой женщиной. Может, лицо привлекло – вы так похожи. Потом пошли вопросы, один за другим, поэтому мы все ему рассказали.

– Он заметил, что всегда подозревал, что существует тайна, но никогда не догадывался какая, – вступил Томас. – Думал, что он наш внебрачный ребенок, что у нас была любовь, когда Оттмар был жив.

– Почему? – озадаченно спросила я.

– Он не похож на остальных, – развел руками Томас.

– Он был потрясен и расстроен, что я не его мать. О тебе мы тогда знали мало, кроме того, что ты улетела в Бразилию, а потом в США. Он рассердился и был растерян. Он любит джаз, здесь любовь к западной музыке воспринимают как бунт. Но джаз считается музыкой угнетенных, так что вполне принимается. Он читал о тебе заметки и вбил себе в голову, что ты его бросила ради примерного образа жизни. Он не поверил, когда я рассказала, что ты за ним приезжала и как это тебя огорчило. Он не верил, что тебя забыл, и обвинял в том, что ты его бросила. С ним было нелегко. А потом ты вышла замуж за мистера Митчела… Мы видели репортаж о вашей свадьбе на первой странице. Это его доконало.

– Что доконало?

Ида и Томас переглянулись.

– Он не хочет с тобой встречаться. Говорит, ему не нужны две матери и что партийные принципы не позволяют ему обниматься с такими капиталистами, как ты и твой муж, – смущенно сообщил Томас.

Ида смотрела в чашку.

– Он со мной не встретится? – недоверчиво покачала я головой. – Я его не увижу?

Мне словно выстрелили в сердце.

– Прости, в этот раз не получится, – ответил Томас. – Он упрямый, очень, весь в мать. Дай ему время.

На следующий день по дороге в отель и в самолете мы с Джимом почти не разговаривали. Голова у меня шла кругом. Я была счастлива, что и Лорин, и Томас живы, Ида о них заботится, их любит. Чего еще желать?

Приятно было узнать, что наши с Томасом давние чувства были не просто наивной детской мечтой, а настоящей любовью. Я и беспокоилась, и радовалась, словно выдержала экзамен, сбросила с плеч бремя вины, ощущая легкость до головокружения. Оживление омрачалось только реакцией Лорина, и я, как припев, повторяла слова Томаса: «Дай ему время».