И манеры отточены идеально: я умею ходить, элегантно выглядеть, а нужно было, чтобы на похоронах меня не узнали, не выделяться среди немодных восточных немцев. Пришлось совершить немыслимое. Добравшись на такси до бульвара Курфюрстендамм, я вошла в неприметный магазинчик и купила себе бесформенную юбку, страшный толстый жакет, шляпку и практичные ботинки на низком каблуке.

Вся в черном, который мне совсем не к лицу, без макияжа… Не смейся, тут ничего забавного. По крайней мере, не замерзну, решила я, но у меня едва хватило сил выйти в таком виде из отеля. Уловив отражение в зеркале лифта, я сразу отвернулась – впервые в жизни на меня смотрела старуха. Мне стало страшно.

Зимой Берлин выглядел иначе, особенно с усыпанной кирпичом полоской ничейной земли на месте стены, которая открытой раной бежала через город. На кладбище было холоднее, чем на окружающих улицах, иней побелил деревья и траву между могилами. Во время короткого отпевания я сидела в дальнем углу церкви, надвинув шляпу на глаза. С одного бока рядом с Томасом сидели мужчина и женщина: Макс с каштановыми волосами и лысиной, как у Оттмара, и Френи, очень похожая на мать, какой я ее запомнила в нашу последнюю встречу в Берлине.

С другой стороны к Томасу прильнула худенькая молодая женщина, наверное, Габриэла, их с Идой дочь. Габи держал за руку мой сын. Он, выпрямившись и не шевелясь, смотрел вперед. Шляйх был огромным, толстым и высоким. Лорин унаследовал его рост и широкие плечи, он возвышался над Томасом и Габи, когда семья сопровождала кортеж. Но у него не было лишнего веса. Как у нас с тобой, у него светлые волосы и голубые глаза.

Как говорили Томас с Идой, совершенно очевидно, что он мой сын.

Я шла за процессией по кладбищу к могиле и нашла местечко позади толпы, откуда наблюдала, как Иду опустили в землю. Привстав на цыпочки, я разглядывала напряженное и опечаленное лицо сына. В какой-то момент он посмотрел в мою сторону, словно почувствовал взгляд, и я потупила глаза, рассматривая приглашение. Под фотографией Иды стояли даты рождения и смерти. Фотография была та самая, которую я видела у них в квартире, со свадебного портрета с Томасом.

После прощания у могилы вся семья вернулась к тропе рядом с часовней. Они выстроились рядком, а гости по очереди выражали соболезнования. Я прошла между мраморными ангелами, словно крылатые часовые, стоявшими над умершими, потом вернулась к дереву рядом с могилой Иды.

Копачи уже набрасывали сверху землю. Семья пожимала руки и целовала друзей. В какой-то момент Томас с мертвенно-бледным лицом и красными глазами обернулся и увидел меня. Я как-то по-дурацки помахала рукой, и он кивнул и отвернулся к соседу. Подождав, пока копачи закончат работу и уйдут, я возложила на свежий холмик букет белых лилий. Семья Томаса и их знакомые уже ушли.