– Я расквашу твою уродливую физиономию еще больше, чем ты сам, Фитци.

Я улыбнулся, ощущая блаженное оцепенение.

– Покажи все, на что ты способен, Оливер Твист.

В итоге Эндрю заснял некоторые эпизоды своих издевательств, вероятно, чтобы припрятать их и напоминать себе о случившемся.

Но он не был идиотом и старался никогда не показывать своего лица.

Это было одно из правил, которым нас научили. Никогда не записывать на камеру ничего обличающего. Печально известный Буллингдонский клуб[38] принес Оксфордскому университету немало неприятностей, и никто в блестящих британских учебных заведениях не хотел, чтобы кучка подростков-подонков запятнала их репутацию.

Насилие не было односторонним.

Более того, во время нашей первой драки, пока Эндрю избивал меня, я заметил, что перестал чувствовать. Тики прекратились. А потому я стал всюду выискивать Эндрю. Каждую неделю приходил в его комнату. Провоцировал его к драке, оскорблениям и издевательствам.

Эндрю подхватил. Мы много раз пересекали черту.

Сломанные кости. Неизгладимые шрамы. Ожоги от сигарет.

С каждым разом я становился сильнее и равнодушнее.

А он? Он плакал, когда делал все это со мной. Плакал, как ребенок.

Испытания и страдания, связанные с насилием (ожогами, пытками водой, пощечинами) устраиваемые каждый раз, когда я заикался, бил себя или дергался, оказались очень эффективны.

К пятнадцати годам, в тот год, когда я узнал, что Эндрю Эрроусмит не закончит обучение в Эвоне, у меня прошли все симптомы.

Во всяком случае, внешние проявления.

Я по-прежнему хрустел костяшками пальцев.

По-прежнему делал глубокие, медленные вдохи, чтобы успокоить биение сердца.

По-прежнему противился любым чувствам, подавляя их всякий раз, когда они норовили проявиться.