Но ей стало как-то не по себе. Нужно как можно скорее измерить сахар. Ею овладела слабость, странная вялость. Она надеялась, что мама не начнет ахать, увидев глюкометр. Аханья и оханья Зоэ ненавидела; она держала проблему под контролем и желала быть как все. Это обязательно случится, но сперва она сообщит Сьюзен, что понимает, отчего та сказала своим детям, что не хочет больше быть их мамой.
– Ма-ам?
– Зо-Зо?
Слыша это, Зоэ всякий раз невольно улыбалась.
– Я это… Я все знаю.
–
– Ха, нет, конечно, но я правда все знаю. – Она вспомнила о дневнике, о подробном отчете мамы, жившей много лет в кромешном ужасе. Вернула ли она, кстати, дневник на полку в чулане? Этого Зоэ вспомнить не могла.
– Зо-Зо, говори понятнее. К чему ты клонишь?
– Я нашла дневник. – От усталости у Зоэ начал заплетаться язык. Ей нужно высказаться, а потом достать инсулин и сделать укол.
– Какой еще дневник?
– Твой. – Ох, черт, она же оставила дневник на кровати! Виола, подъехав к дому, посигналила, и Зоэ испугалась, что отец сейчас поднимется, вот и засунула дневник под учебники. Не будет же папа рыться в учебниках! Или будет?
– Зо-Зо, дневники для лузеров. – Сьюзен погляделась в зеркало, отогнув козырек от солнца. – Жизнь для того, чтобы жить, а не терять время, уткнувшись носом в какой-то дневник!
– Но ты же вела дневник! Ты, наверное, забыла. Старый такой. Когда мы еще жили с тобой. Ну, когда вы с папой были вместе! Он зачем-то сохранил твой дневник.
Рука Сьюзен оторвалась от брови, которую она приглаживала.
– Он сохранил дневник?
– Папа его у тебя отобрал, да?
Сьюзен закрыла зеркало. Сжатые губы странно искривились.
– Не совсем.