Незнакомка отправляет Сумайю с Домиником на места, напоминает им пристегнуть ремни и вновь обращается ко мне:

– Мы сейчас идем на посадку, так что потерпи еще немного. Держись.

Я почему-то не могу повернуть голову.

– Где мы?

Надо мной вновь нависает незнакомое лицо.

– Приземляемся на военно-воздушную базу под Анкориджем. У тебя травма головы, но мы вот-вот будем в больнице.

Лицо исчезает. Во всем мире нет для меня слова страшнее. Я закрываю глаза и начинаю плакать.

Серьезные взрослые люди, которые умеют контролировать свои чувства, не плачут на публике. Тем более не показывают слез перед девочкой-беженкой, потерявшей родителей при трагических обстоятельствах. Не рыдают так отчаянно, что потом еще целый час судорожно всхлипывают.

Я считала себя серьезным взрослым человеком. Я ошибалась. Открытие само по себе неприятное, но узнать столь горькую правду на глазах у Сумайи с Домиником, которые сочувственно смотрят на меня, чертовски унизительно.

Я не перестаю плакать, когда меня выгружают из вертолета и переносят в машину «Скорой помощи», и продолжаю рыдать всю дорогу до медицинского центра «Провиденс». Там я узнаю, что у меня ничего не сломано, нужно всего лишь зашить рану над левой бровью, и еще целый час всхлипываю.

Женщина-парамедик, которую зовут Сара Амаклак, похлопывает меня по плечу рукой в голубой перчатке.

– Мне надо возвращаться. Тебе уже лучше?

– Извини, – произношу я между всхлипываниями.

– Ничего страшного. Все боятся с нами летать. Тебя хоть не стошнило, и на том спасибо.

– Я не боюсь летать… – начинаю я, но она исчезает, не дослушав моих объяснений.

Как только Сара уходит, ее место занимает Доминик.

– Извини, я все испортила, – говорю я ему.

Во рту горько от ативана, который дала мне медсестра перед рентгеном.

Ник отмахивается от моих извинений, хотя выглядит озадаченным.