Вместо скромного хвостика у него на голове красуются дреды.

– Очень красиво, – бормочу я, переводя взгляд на девочку, чтобы не показать, в какой восторг привела меня его новая прическа.

Сумайя вновь опускает бинокль и критически рассматривает свою работу.

– Ну что, теперь легче справляться с волосами?

– Да, очень удобно. И почему я раньше этого не сделал?

– Где ты научилась делать дреды? – спрашиваю я у девочки, которая собирается вернуться к своему занятию.

Оба начинают хохотать, а я стараюсь не показать обиды, не понимая, что здесь смешного.

– Ты серьезно? – говорит она наконец.

– Да. А смеяться над людьми, между прочим, невежливо.

– Я думала, ты шутишь, – смутившись, говорит Сумайя и гладит меня по руке, как бродячую собаку. – Тетушки научили. Они могут сделать с волосами все что угодно. У меня очень сильно вьющиеся волосы, и когда я была маленькая, мне всегда заплетали дреды.

– Мне тоже, – подключается к беседе Доминик. – Лет до десяти. Дашь мне посмотреть?

Сумайя осторожно снимает с шеи бинокль и протягивает ему.

– Когда я впервые тебя увидела, никаких дредов не было, – неловко оправдываюсь я.

По правде говоря, я видела ее волосы всего пару раз – в первые дни на «Вахаш Махате» и когда она переодевала хиджаб. Тогда они были заплетены в две аккуратные французские косички.

– Я начала экспериментировать с прическами в одиннадцать лет, – пожав плечами, говорит Сумайя. – Тетушки к тому времени уехали, и я практиковалась на всех детях в лагере, которые могли усидеть спокойно.

Я оглядываюсь на Доминика, внимательно всматривающегося в горизонт. Его волосы спрятаны под шлемом, и четкие линии скул выдаются еще сильнее.

– Я думала… – начинаю я, но парень прерывает меня громким криком.

– Фонтан! – вопит он, указывая рукой на правый борт.

– Где? Где? – верещит Сумайя.

Доминик отдает ей бинокль и разворачивает ее в нужную сторону.