Тем временем я схожу с ума от увиденного. Я не знаю где правда, не знаю где ложь. Не знаю как быть дальше и хватит ли у меня сил разобраться со всем этим безумием. Меня словно приставили к стенке и расстреляли в упор, но я продолжаю жить.

Этого не может быть. Не может быть…

– Дочка, прекрати так убиваться, – просит Татьяна, зайдя в комнату, а я содрогаюсь от её циничности и наглости. – Успокойся и выслушай меня.

– Пошла вон! Не смей просить меня о чём-либо! Проваливай!

Не обращая внимания на мои угрозы и брыкания, Татьяна крепче прижимает меня к себе и пытается угомонить. Аромат её французских духов, который я успела позабыть, но всегда любила, приносит пущую боль.

– Тише, девочка моя, всё наладится, – приговаривает она, разглаживая путанные, мокрые от слёз волосы. – Всё будет хорошо, обещаю.

Я сдаюсь и обнимаю маму в ответ. Чувствую себя той маленькой Варей, которая всегда находила утешение в материнских объятьях. Меня убивает собственная беспомощность и слабость. Противно и мерзко от самой себя.

– Он не виноват, не виноват, – надрывно всхлипывая, повторяю я, но звучит как нелепое оправдание. – Здесь что-то неладное, Витя не причём…

– Конечно же, он не виноват, дорогая. И скоро полиция узнает об этом. Сейчас ты успокоишься и мы во всем разберёмся.

Уловив несколько нелогичных фраз, я поднимаю заплаканные глаза.

– Ты что-то знаешь? Почему ты так уверена в его невиновности?

– Потому что он не виноват, – твёрдо, но с особой горечью заявляет она. – Его действительно подставили. И боюсь, в этом есть моя вина.

Меня бьёт невидимой плетью, я толкаю женщину в грудь и отстраняюсь.

– Это ты всё подстроила?! – не узнаю свой голос. – Как ты могла?! Как?!

Мать хватается за голову, со свистом дышит, а потом прикладывает пальцы к губам, словно собралась молиться.

– Я была не в себе… Пойми, я беспокоилась за тебя… Хотела спасти…

– Что ты сделала?!

По ровному лицу Татьяны катятся слёзы. Собравшись с духом, она продолжает:

– Кирилл предложил мне подставить Витю. Изначально я согласись, – признаётся она. Её губы и ресницы дрожат. – Только потом я поняла, что это неправильно. Аморально и жестоко. Я пришла сюда, чтобы всё исправить, но было слишком поздно.