– Было дело.

– Можно задать тебе один вопрос?

– Задавай.

– И ты скажешь мне правду?

– Да.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Что случилось с тобой?

– Когда именно?

Она постучала пальцами по груди.

– Когда мы с тобой были вместе.

– Видишь ли, сорок пять лет назад я отправился в путешествие за двенадцать тысяч миль…

– Ты сказал мне, что уезжаешь в Калифорнию, – перебила она меня.

– Я солгал.

– Почему?

– Не хотел огорчать. – Я на миг задумался. – Но, в любом случае, какая разница, ведь через два года, когда я вернулся, ты была вся в белом и выходила замуж за моего брата.

Элли потерла ладони и на миг закрыла глаза.

– Да… все верно. Но ведь… ты исчез. Молчал целых два года. Мне нужен был кто-то, кто бы меня поддержал.

Я попробовал обратить все в шутку.

– А что мешало тебе выбрать кого-то еще, а не обязательно моего старшего брата?

Она прильнула ко мне.

– Я ждала, что ты мне напишешь. И не дождалась. Ни письма. Ничего. Почему?

– Это довольно трудно объяснить.

– Попытайся.

– Если бы я умер, а вероятность этого была высока, я не хотел, чтобы ты стояла рядом с моей могилой с пачкой писем в руках и лила слезы. Я не хотел, чтобы ты цеплялась за память обо мне, наоборот, хотел, чтобы ты могла найти себе кого-то еще. Я пытался облегчить тебе жизнь на тот случай, если я не вернусь.

– Тебе следовало сказать мне это раньше.

– Но даже когда я вернулся, ты вряд ли захотела бы общаться со мной.

– А что случилось? Куда ты уехал? Где пропадал?

Я рассмеялся. Чего давно не делал.

– Это длинная история, и вряд ли она будет тебе интересна. Тем более, в ней есть много такого, чем я никак не могу гордиться.

– И тебе неприятно об этом рассказывать?

– Да.

– Расскажи. – Ее ладонь легла на мою руку. Она положила ноги на приборную доску и откинула голову на подголовник. Влетающий в открытое окно ветер трепал ее волосы. – Джо-Джо, я хочу знать о твоей жизни.

Я поудобнее взял руль.

– Начиная с какого времени?

– С 15 сентября 1972 года.

Я прищурился.

– Второй самый болезненный день в моей жизни.

– А какой был первый?

– День, когда ты вышла замуж за моего брата.

– Ты все никак не можешь это пережить?

– Думаю, нам стоит об этом поговорить.

Она вновь намотала на палец прядь волос и отвернулась.

– Мы уже говорили. Это самое неудачное в моей жизни решение. Хотя, в свете недавних событий, не первое, а второе из самых неудачных. Если тебе от этого станет лучше, скажу, что я дважды была замужем и оба раза почти без любви и с нулевой нежностью.

Мы разговаривали с ней с легкостью двух детей, как сорок пять лет назад.

– В моей жизни было два мужчины…

Я поднял руку.

– И я не вхожу в их число.

Она улыбнулась.

– Верно. Как я только что сказала, в моей жизни было два мужчины, и с одним из них у меня ни разу по спине не бегали мурашки, как когда-то от прикосновения твоей руки. Или от твоего поцелуя. – Она на миг умолкла. – Ты был женат?

– Нет.

– Любил?

– Да. Дважды.

– Когда?

– Один раз, когда был моложе.

Она улыбнулась и вновь накрутила на палец прядь волос.

– Затем позднее, через пару лет после моего возвращения.

– И откуда она была?

– Из Европы. Певица.

– И что случилось?

– Война, – пожал плечами я. – В общем, не срослось.

– Когда ты вернулся, – сказала Элли, глядя куда-то вдаль, – почему ты не вернулся сюда? – По ее щеке сползла слеза. – Ведь ты обещал.

Я взял ее за руку. Несколько минут я смотрел на шоссе, чтобы не пропустить съезд с него.

– Был не в лучшей своей форме… Повидал много всякой дряни, и она ко мне прилипла. Я пытался стряхнуть ее. Больше всего на свете мне хотелось быть с тобой. Но я не хотел себя тебе навязывать.

Она подняла руку и прижала указательный палец к моим губам.

– Но что, если и мне хотелось быть с тобой?

– Парень, который вернулся, был уже не тот, который в свое время пропал. Я был бочкой с порохом и сам не знал, когда эта бочка взорвется. Даже сейчас случаются моменты, когда я не отвечаю за себя. Уж поверь мне. Когда я вернулся домой, какая-то часть меня как будто была выключена. Зато другую – как будто снесло взрывом. В буквальном смысле. Я оказался в Калифорнии, и ребята в Беркли плевали в меня сквозь проволочный забор. Кидались гнилыми фруктами. Это было выше моего понимания. Я целых два года только и делал, что пытался спасти людские жизни, а эти не известные мне молокососы принялись осыпать меня бранью, как только я сошел с самолета. Я оглянулся по сторонам и подумал: что с этим миром не так?

Мы провели в этом огромном ангаре несколько дней, пока нас готовили к демобилизации. Военным хотелось знать то, что знаю я. Большинство парней вернутся домой уже на следующий день. Меня же промурыжили две недели. Требовали, чтобы я вновь пошел добровольцем.

Я сказал им: «Нет, спасибо. Я уже свое отслужил». Мне хотелось одного, только лишь это придавало мне сил в этом жутком месте – мысль о том, что я вернусь к тебе. Что мы снова будем вместе. Мы будем ходить по пляжу, и соленые волны смоют с меня всю прилипшую ко мне грязь. Наконец меня отпустили. Я выглянул из окна. Эти молокососы все еще орали возле забора. Я спросил у офицера: «Я должен выйти отсюда в форме?» На что он ответил: «Ты можешь выйти отсюда в чем угодно». И тогда я выбросил свою форму в мусорный бак. А также все свои награды. Я выбросил в мусорный бак все, что имело хоть какое-то отношение к армии, и вышел через заднюю дверь в гражданской одежде.

Я посмотрел в зеркало заднего вида на новенький «Корвет», обгонявший нас по левой полосе. Там сидела парочка. Загорелые. Хохочущие. Парень вел машину одной рукой, второй держал девушку за руку. Ее длинные волосы ворошил ветер. Они пели песню – какую, я не расслышал. Затем парень поддал газу. «Корвет» рванул вперед и вскоре исчез вдали. Это была прекрасная картинка из прошлого – будто это были мы с Элли. Мимо нас как будто промелькнуло все то, о чем мы мечтали и что так и не сбылось.

– Учитывая то, через что я прошел, военные рекомендовали мне пройти курс психологической реабилитации. Я решил, что в этом есть смысл, и провел в клинике месяц. Пытаясь засунуть в черепную коробку осколки своего разума. Через месяц я выписался и автобусом добрался до Мыса. На попутке доехал до ресторана, и, когда вошел, оказалось, что банкет в самом разгаре. Я был так взволнован. Я… – на пару секунд я умолк и посмотрел на Элли. Она как будто прожигала меня взглядом.

– Перед возвращением домой я купил кольцо. Серебряное. С зеленым камнем. Мне сказали, что это якобы изумруд. Оно лежало в моем кармане. Я поднялся по ступенькам. И что я увидел? Родного брата, в военной форме, вся грудь в наградах. Он держал тебя за руку. На твоем пальце было его кольцо. – Я вновь умолк, представив себе эту картину. – Я знал, что если останусь, то непременно убью его. Я насмотрелся таких вещей и потому был уверен, что это не поможет мне залечить душевную рану. Поэтому я бросил кольцо в океан, вернулся в Калифорнию, подал рапорт об отправке на фронт и провел еще два года в стране, где, по заверениям моего правительства, меня не было.

Элли пару минут молчала.

– Расскажи мне о войне, – прошептала она наконец.

Я втянул сквозь зубы воздух.

– Последние сорок пять лет я только и делал, что пытался о ней не думать. Это нелегко.

– А есть хорошие воспоминания?

– Когда я вернулся в первый раз, нас разместили в лагере, который назывался Кэмп-Калифорния. Своего рода прикол для всех нас. В любом случае, там у нас были сортиры, высокие, металлические, построенные поверх 55-галлоновых бочек. Учитывая количество солдат, содержимое бочек нужно было сжигать дважды в день. Не успел я вернуться в родные джунгли, как нас спросили, нет ли желающих чистить сортиры. Как ты понимаешь, у нас в ходу было другое слово. Я поднял руку. Каждое утро и вечер, когда мы не были в карауле, мы вытаскивали эти бочки, наливали до краев дизелем, поджигали, перемешивали, после чего следили, чтобы пламя уничтожило их содержимое. Противная работа, но легкая.

Остаток дня я валялся на пляже в гамаке и смотрел, что происходит на базе. Позднее это принесло мне дивиденды.

Одного парня из тех, с которыми мы жгли дерьмо, звали Текс Люис. Огромный такой детина. Через месяц после нашего прибытия однажды ночью мы угодили в переделку. Его ранило. Серьезно. Я положил его голову себе на колени. Он попросил меня помолиться за него Господу. Что я и сделал. Я молился, наблюдая за тем, как свет постепенно гаснет в его глазах. Где-то в этот момент меня прорвало. И я выпустил наружу всю злость, какая только накопилась во мне. Я сказал себе, что если когда-нибудь вернусь домой, если когда-нибудь выберусь живым из этой забытой богом дыры, то я должен забыть все, что любил, и научиться быть хуже, чем те молокососы по ту сторону проволоки. Так и получилось.

Когда я вновь пошел добровольцем, а меня отправили в тыл, я не стал ничего ни у кого отнимать. Я построил себе хижину на берегу Южно-Китайского моря и повесил между двумя пальмами гамак. Я лежал там по ночам и слушал, как вдали грохочут взрывы. Для тех, кто в тылу, постоянно устраивали концерты. Однажды привезли эту певичку. Красивую. Томную.

Пела, как канарейка. По какой-то причине она выбрала меня. Это были довольно странные отношения. По вечерам она запрыгивала в вертолет, и ее везли на другую базу, где она выступала перед солдатами. Я же запрыгивал в другой вертолет, и нас сбрасывали в стране, где, по идее, нас и близко не было, и мы, подав местным смерть на ужин, улетали прочь. После чего мы с ней встречались в моей хижине. Я купался в океане, чтобы смыть кровь, после чего мы с ней рука за руку бродили по пляжу, как пара совершенно обычных людей. Самая безумная вещь заключается в том, что все это казалось нам совершенно нормальным, хотя нормального в этом ничего не было.