Примерно раз в полгода я приезжал во Флориду проверить, как твои дела. Большую часть времени ты была одна. Ресторан обветшал, требовал ремонта. Я слышал, что Джейк убедил тебя взять закладную. Затем – убедил тебя отдать ему деньги, чтобы он, в свою очередь, отдал их какому-то инвестору, который обещал хорошие дивиденды, зато умолчал про высокий риск и все потерял. Хотя, зная то, что я знаю сейчас, я имею все основания сомневаться, действительно ли те деньги пропали. Тогда я подумал, что меня это не касается. Ведь как ни плохи были твои дела, со мной они были бы еще хуже.

Поэтому я вернулся в хижину и в одиночестве встретил свое шестидесятилетие. Мне казалось, что лучшая часть моей жизни уже позади. Затем мне стукнул шестьдесят один год. Затем шестьдесят два. Жизнь проходила мимо, и я думал, что умру где-нибудь в сугробе в окружении дурных воспоминаний. Затем примерно неделю назад я услышал вдалеке детский крик. И как только я его услышал, я представил себе, как ты кричишь из своей спальни, и представил себе мысленную картину: твоя мать лежит на полу и… В следующее мгновение я уже бежал по снегу.

Так как у меня дома не было еды, мы остановились и купили припасов себе и консервов для Роско. Дня на два. 221-е шоссе проходило поверх хребта Голубых гор. День клонился к вечеру, и их вершины были омыты красивым фиолетово-голубоватым светом. Облака спустились в долины, набились в расщелины, словно ватные шарики. Здесь же, наверху, ночной воздух был свеж и прозрачен. Я съехал с асфальта на гравий, а с него на грунтовую дорогу. Так мы проехали несколько миль. Затем дорога пошла вверх. Я переключил передачу и медленно пополз к своей хижине. Элли с любопытством смотрела на дорогу. Когда мы выехали на вершину горы и остановились перед избушкой, я подвел итог своей истории.

– Ну, вот мы и приехали.

Поскольку вечерний воздух был зябким, а на Элли была лишь футболка, я выдал ей флисовую куртку, стеганый жилет, шерстяной шарф и шапку. Потом развел камин в доме. Языки племени омывали стены теплым светом, который я так любил все последние годы. Элли выгнала меня из кухни и приготовила для нас суп и тосты с сыром. Роско растянулся на медвежьей шкуре. Мы ели, сидя перед камином, и по мере того как внутри избушки становилось теплее, постепенно сбрасывали с себя лишнюю одежду.

Я уже давно не ощущал такого домашнего тепла и уюта.

Глава 24

Глава 24

Пока Элли спала, я хорошенько укутал ее одеялом, но она ни разу не шелохнулась. Ее сон был глубоким и мирным. В девять часов я включил передачу Сюзи и слушал ее под треск дров в камине и завывание ветра в лапах елей на улице.

В ранние годы, когда я звонил Сюзи, мне отвечал ее продюсер и ставил меня в очередь, как и всех прочих желающих поговорить с ней. По мере того как очередь постепенно продвигалась, нас – а мы все как один были ветеранами – спрашивали, о чем бы нам хотелось поговорить. Мол, что лежало у нас на сердце. Я никогда не знал, что на это ответить. Первую пару лет я обычно ждал своей очереди около часа. Иногда два или три. Однажды на третий год, истязая вопросами звонивших, Сюзи вдруг спросила:

– А что у тебя на сердце, солдат?

– Сомневаюсь, что у моего сердца есть ответ на этот вопрос, – честно признался я.

Судя по голосу, это ее удивило.

– Ты не знаешь, что чувствует твое собственное сердце?

– Просто ты исходишь из того, что оно что-то чувствует, – быстро ответил я.

После этого меня всегда пропускали без очереди.

Я набрал номер студии. Мой личный номер сработал. Сюзи ответила, и ее голос совершил путешествие длиной в три тысячи миль.

– Джо-Джо! Привет! Как дела?

Не желая разбудить Элли, я вышел на улицу и закрыл за собой дверь.

– Трудно сказать, Сюзи.

– С тобой все в порядке? – в ее голосе слышалась неуверенность.

– Последнюю пару дней я бы так не сказал.

– Хочешь об этом поговорить?

– Не то чтобы очень.

Она уже хорошо изучила меня и знала: подталкивать меня бесполезно. Вместо этого она сменила тему.

– Что там сказал твой врач?

– Что со мной все в порядке.

– Из чего следует, что ни у какого врача ты не был. Я права?

– Отчего же, был.

– Но он предложил провести какую-то процедуру, а ты тянешь резину.

– Я нормально себя чувствую.

– Кроме тех моментов, когда ты чувствуешь себя неважно.

– Но уже гораздо лучше.

– Ты по-прежнему грызешь свой антацид, как шоколадное печенье?

– Сейчас уже меньше.

– Сколько штук в день?

– Не помню, не считал…

– А если честно?

– Штук пятнадцать-двадцать.

– Джозеф, это ненормально. Ты должен обратиться к специалисту.

– Ну почему, когда кто-то хочет сказать мне что-то серьезное, он непременно должен назвать мое полное имя?

– Просто мы пытаемся завладеть твоим вниманием, ты же упираешься.

– Хорошо, я передвину это на несколько строчек выше в моем списке неотложных дел.

– Джо-Джо?

– Да, Сюзи.

– Расскажи мне что-нибудь из того, что ты помнишь. Что-то хорошее.

Перед моими глазами возникла картина.

– Когда-то у меня был друг. Он всегда прикрывал мне спину. Вытащил не из одной хреновой ситуации. По утрам мы с ним пили кофе. За столиком на берегу Южно-Китайского моря. Он закуривал сигарету и клал ее на стол между нами, чтобы ее дым отгонял комаров. Когда мы заканчивали наш кофе, он оставлял на столе пустые чашки и говорил: «До завтра».

– Почему?

– Потому что никакой гарантии не было. Только надежда.

Наверно, было в моем голосе что-то такое, что она не стала терзать меня новыми вопросами.

– Может, что-то поставим?

– Давай. Я не против.

– Что-то конкретное? Какую песню?

– В те времена у группы Grand Funk Railroad была одна хорошая песня.

– Доброй ночи, Джозеф.

– И тебе, Сюзи.

– И, Джо-Джо?

– Да.

– До следующего раза.

Я дал отбой и улыбнулся. Сюзи завершила свою передачу песней «We’re An American Band»[15].

В полночь я все еще сидел спиной к дивану, вытянув ноги к камину, и не сводил с Элли глаз. Как будто почувствовав на себе мой взгляд, она пошевелилась и открыла один глаз. Ее рука обвилась вокруг меня, а ее пятка потрогала мою ногу. Нечто подобное делает виноградная лоза.

– Мне приснился сон, – прошептала она спустя пару мгновений.

– Правда? И о чем?

– О тебе.

– Ты уверена, что это был не кошмар?

– Ты был молод, – улыбнулась она. – И тебе было больно. – Элли посмотрела на меня. – Ты был ранен. – Она помолчала. – Это правда?

Я кивнул. Ее рука скользнула мне под рубашку, и ее ладонь легла на мою грудь.

– В тебя попали пули?

– Да.

– И сколько раз?

– Даже не знаю. Они попадали во всех.

– Хотя бы назови примерное число.

– Много.

– Это не число.

– Я потерял им счет.

– У тебя есть шрамы?

Я кивнул.

– Покажешь их мне?

– А стоит ли? Ты уверена, что захочешь их видеть?

– Покажи.

Я приподнял рубашку.

Левое плечо.

– Пуля.

Грудная клетка справа. Длинный шрам.

– Штык.

Спина.

– Шрапнель.

Длинный шрам слева вдоль шеи.

– Нож.

Правое бедро.

– Пуля меньшего калибра.

Я натянул рубашку.

– Есть и другие, но они под брюками.

– Ты получил Пурпурное сердце?

– Да.

Она дотронулась до тех мест на моем теле, которые я ей только что показал.

– За все это?

– Да.