– Ты же знаешь, что все эти зубы на берегу – старые.

– Откуда вам это известно?

– Когда акула теряет зуб, он белый. Он становится черным после того, как какое-то время пробудет в воде.

– И как долго? – Похоже, я ее не убедил.

– Примерно десять тысяч лет.

Она прищурилась.

– Так значит, эти акулы…

– Давно мертвы. Некоторые считают, что акульим зубам, которые мы здесь собираем, миллион лет.

Ее лицо просветлело.

– Мертвые акулы лучше живых.

– Так я могу научить их плавать?

Она сняла фартук.

– Если только заодно и меня.

В воде Диего мгновенно почувствовал себя в родной стихии и поплыл уже через несколько минут. Габриэллу пришлось уговаривать. Мы с Элли стояли по пояс воде на расстоянии десяти ярдов друг от друга.

Когда учишь кого-то плавать в море, у ученика всегда есть возможность нащупать дно и встать на ноги – при условии, что вы ушли не слишком далеко от берега. Габи ходила в воде между мной и Элли. При этом она гребла руками, изображая, что плывет, мы же никак не могли заставить ее оторвать ноги ото дна. Она в очередной раз шла таким образом от Элли ко мне, когда ее с головой накрыла волна. А когда та откатилась назад, Габи взвизгнула. Роско тотчас примчался на ее крик. С разбега прыгнув в воду, он поплыл к девочке. Дважды обогнув ее, он позволил ей погладить себя по голове и, наконец, услышав ее смех, вернулся на берег. Вдохновленная примером Роско, Габи, наконец, оторвала ноги ото дна и поплыла ко мне. Доплыв до меня за несколько гребков, она остановилась, но нащупывать дно не стала. Было видно, что ребятишки – а особенно Габи – и пес еще сильнее прониклись взаимной симпатией.

Той ночью я понял, насколько сильной. Четыре пляжных домика для молодоженов стали нашим пристанищем. Элли жила в первом. Мануэль и три его приятеля во втором, Каталина с детьми в третьем. Я жил в четвертом. И хотя Роско, по идее, был моим псом, я не приказывал, где ему проводить ночь. Он приходил и уходил, когда ему вздумается. В последние несколько недель он предпочитал быть поближе к детским рукам, которые чесали ему живот и делились с ним остатками обеда.

Вечером, прежде чем лечь спать, я обычно заходил в домик Каталины, чтобы проверить, как там дети. Обычно я заставал там Роско. Этот поганец спал, устроившись между ними, а Габи обнимала его за шею. Увидев меня, он начинал вилять хвостом, однако даже не думал вставать.

– Ладно, оставайся, – шептал я ему, и он вновь опускал голову.

Между тем работа над восстановлением ресторана шла своим чередом. Каталина и дети были счастливы, а вот Элли, похоже, что-то беспокоило. У меня было такое чувство, что что-то не так, но я не знал что. С ее стороны как будто снова не хватало нежности.

Вечером, после работы и прогулки вдоль берега, я провожал Каталину и детей к их домику, после чего заглядывал к Элли. Она называла это «посиделками на крылечке» или «встречей коленок». Мы с ней сидели близко друг к другу, и наши колени соприкасались. Она пила вино, я – чай или спрайт, затем мы закидывали ноги на перила, слушали рокот прибоя и любовались игрой лунного света в воде.

Обычно я не переодевался. Я приходил в джинсах или шортах, или в чем я там ходил в течение дня. Элли же встречала меня после душа, благоухая мылом и шампунем, в ночной рубашке или пижаме. Ноги начисто выбриты. И хотя я не слишком наблюдателен в том, что касается разных женских штучек, даже я заметил, что халатики и пижамы постепенно становились все короче, сидели свободнее, открывали взгляду больше.

Я начал постепенно нервничать. Проснувшись однажды утром, я увидел перед собой Элли: она сидела рядом с моей кроватью, глядя на меня. Ее кофейная кружка была пуста. Губы плотно сжаты, а одна бровь опустилась, как будто она о чем-то раздумывала. Обычно на меня так смотрела моя мать, когда я набедокурил.

– В чем дело? – я сел в кровати. – Я что-то сделал не так?

– Почему ты мне ничего не сказал?

– О чем?

– О своих снах.

– Каких еще снах?

– Твоих.

– Я не вижу никаких снов.

– Последние несколько ночей я наблюдала за тобой, так что сны ты точно видишь.

– Зачем ты это делала?

– Чтобы дать Каталине отдохнуть. Последний месяц она спала на твоем крыльце.

– Это не сны.

– Это как понимать?

– Сны – это фантазии. У меня же – воспоминания.

– Невелика разница.

– Я бы не сказал.

– Каталина рассказала мне про твой сон, когда ты спал в трейлере Мануэля.

– Да… – я почесал голову. – Мне до сих пор стыдно.

– С этим можно что-то сделать?

– Я и сам уже давно задаю себе тот же вопрос.

– По словам Каталины, в ту ночь Роско прыгнул на твою кровать, начал скулить и лизать тебе лицо. Ты проснулся. Сон прервался, ну, или, как ты говоришь, воспоминание. Затем ты снова уснул. Она сказала, что так было пару раз за ночь.

Я кивнул.

– Да, так мы познакомились.

Элли явно ждала, что я скажу дальше.

– Я был высоко в горах и вырыл себе в земле яму. Чтобы в ней спать. Роско нашел меня. Он будил меня по ночам. Прерывал воспоминания.

– Судя по тому, что я видела последнюю пару ночей, нужно, чтобы рядом с тобой кто-то был. – Она указала на меня, на мою одежду на полу. Хотя я и ложился спать одетым, но всегда просыпался голым, а моя постель выглядела так, будто я сражался с ней всю ночь.

– Это помогает.

– Так вот почему ты не остался со мной?

– Я не хочу, чтобы ты меня боялась.

Элли облегченно вздохнула.

– А я уже начала думать, что со мной что-то не так.

– Не так?

– Или же тебе не нравится моя кружевная пижама. – Она пожала плечами и убрала от лица прядь волос. – Или же я для тебя слишком старая. Слишком морщинистая. Слишком дряблая. И… – она посмотрела на домик Каталины.

Я рассмеялся, сел на край кровати и прикрылся простыней.

– Элли… причина, почему я сплю один, никак не связана с тобой, зато имеет прямое отношение ко мне. И хотя – да, Каталина красавица, мое сердце принадлежит не ей.

– То есть я не слишком стара для тебя?

– Э-ээ… нет.

– И ты по-прежнему находишь меня привлекательной?

– Э-ээ… да.

Она улыбнулась и вопросительно выгнула бровь.

– Честно?

– Да.

– Тогда давай я подниму эту твою простыню и проверю, лжешь ты мне или нет.

Я взял ее за руку.

– Элли, детка, когда-то ты была для меня самой красивой девушкой на свете. Но то, какой ты была, не идет ни в какое сравнение с той, какая ты сейчас.

Она залилась краской.

– Ты давно мне такое не говорил.

– А ты против?

– Ничуть. – И вновь вопросительно выгнутая бровь. – Могу я позаимствовать твою простыню?.. Моя машина только что столкнулась с водяным буйволом и…

Мои шорты валялись в углу. Трусы свалились с кровати.

– Не в данную минуту.

Она встала и подошла к двери, чтобы я мог по достоинству оценить ее соблазнительную коротенькую кружевную пижамку.

– Можешь не волноваться. Я никому не выдам твой секрет. За ночь я была вынуждена накрывать тебя дважды.

Я покачал головой.

Она обернулась через плечо.

– Ага, вижу, что ты покраснел.

Глава 30

Глава 30

Во второй половине дня я стоял у могилы матери. Сложив на груди руки. Нахмурив лоб. Мать не стала второй раз выходить замуж. Говорила, что с нее довольно одного раза. Когда мы с Бобби уехали, она продолжала жить одна, ночью стирала, днем убирала летние домики. Потом Бобби вернулся, но долго «сухим» не продержался. Мать с Элли отправили его лечиться. В результате большую часть последующих пяти лет он провел в клинике. Как только он более-менее протрезвел, Элли с ним развелась, а он выдвинул свою кандидатуру в законодательное собрание штата. Надо отдать ему должное: он сделал себе имя и в конечном счете баллотировался в Сенат. Жить он перебрался в Вирджинию, оставив за собой квартиру в Палм-Бич.

Я же тем временем пытался убежать от своих воспоминаний и метался из одного места в другое. Мыса Сен-Блас в их списке не было. Поэтому мать провела последние десять лет своей жизни в относительном одиночестве.

Элли присматривала за ней, но, с другой стороны, Элли была вечным напоминанием о Бобби. Однажды, на бензозаправке, с матерью случился инсульт. Она была мертва еще до того, как упала на землю. Не зная, где меня найти, Бобби отложил похороны на несколько дней. Чтобы меня отыскать, он был вынужден задействовать ФБР. Я объявился, и мы похоронили ее. Но я ни слова не сказал Бобби, а он – мне. Он понимал, что ему лучше помалкивать, потому что если бы мой дорогой братец открыл рот, он тотчас захлопнул бы его снова.

Где-то на планете Земля, если он все еще был жив, моему отцу стукнуло бы шестьдесят. Я не видел его с того самого дня, когда разбилась тарелка. Но это вовсе не значило, что время смягчило мою ненависть. Если я что-то и умел хорошо делать, так это ненавидеть. Мы опустили мамин гроб в могилу, бросили сверху по горсти земли, и я сел во взятую напрокат машину, на которой приехал на ее похороны.

Прислонившись к надгробному камню, я открыл новую упаковку антацида и бросил в рот четыре таблетки. Странно, но я уже привык к их меловому, мятному вкусу. С тех пор как я уехал из Северной Каролины, боль за грудиной почти не оставляла меня. Стала более резкой.

Ветер гонял по траве листья, шевелил бахрому мха на дубах над головой у меня и Роско. Я почесал пса за ухом. Тот перекатился на спину и задрал вверх лапы, подставляя мне живот. Почесывая его, я произнес вслух, обращаясь к холодному граниту могильного камня: