Уистлер казался сном – одним из тех, что видишь, когда свалился с температурой. Я столько раз листал телефон, просматривая наши с Джеммой фотографии на фоне озера, желая убедиться, что это произошло на самом деле. Воспоминания, точно электрические разряды, вспыхивали в памяти. Вот я смотрю ее выступление, после выступления сразу целую, и ее глаза сияют, она задыхается от волнения. Вот мы с ней болтаем и смеемся в баре. А вот я чувствую, как ее тело напрягается под моим, и она откидывает голову назад. Я прикасаюсь к ее влажной коже в душе. Вот мы со стаканчиками кофе гуляем вокруг озера, разговариваем, и мне так комфортно, как будто рядом – другая частичка меня. А в итоге все закончилось этим. Я знал, что так произойдет.

Я ткнул палкой в костер и принялся смотреть, как она горит. Меня ждали в «Капитолии», но возвращение в театр было отравлено воспоминаниями о ней. С таким же успехом можно наведываться в склеп. Следовало выкинуть ее из головы.

И в этом должен был помочь поход. Обычно лес поглощал проблемы и заботы, на душе становилось легче, я чувствовал себя счастливее и с большей уверенностью смотрел в будущее. Однако в этот раз все стало только хуже. Свинцовая тяжесть давила на грудь, и никакие прогулки и пробежки по лесу, бдения у костра и выпитые бутылки виски не помогали.

Пусть столетние деревья хранят воспоминания о том, как она в золотом платье проснулась в моей спальне наутро после комеди-шоу, а потом с печальным выражением на лице призналась, что скучает по отцу. Пусть океан спрячет в своих глубинах мысли о том, как мы решили стать друзьями и сидели в моей квартире после Дня благодарения – разговаривали, ели оливки, хумус и морковку, а потом все это испортили самым лучшим в моей жизни поцелуем. Пусть в костре сгорят дотла чувства комфорта, удовлетворенности и целостности, которые я испытал, когда мы ездили за мебелью и мне казалось, что мы покупаем обстановку для нашего общего дома. Нужно было избавиться от всего этого, и прямо сейчас.

Ведь потом на душе должно полегчать, разве нет? Когда ушла Кэди, облегчение пришло сразу же. «Наконец-то все закончилось», – подумал я в тот момент. А до тех пор не осознавал, насколько был несчастен.

Но теперь лучше не становилось – только хуже. С каждым днем синяк разрастался, распухал все больше, багровел все ярче. С каждым днем я лишь сильнее ненавидел себя за то, что игнорировал предупреждения и все глубже погружался в сверкающую сферу по имени Джемма. А потом было уже слишком поздно. Я стал Рори. А ведь когда-то спрашивал себя, как она – снова и снова на протяжении многих лет – могла так поступать.

Я тосковал по Джемме. Я так отчаянно тосковал по ней. Я пытался давить в себе эту тоску, но ничего не получалось. Стоило бежать, когда был шанс. Умный человек убежал бы, но я не был умным человеком.

В животе заурчало, и я принялся есть прямо из банки.

– Ненавижу равиоли, – пробормотал я про себя.

Меня тошнило от этой погоды, этой еды и одиночества, но находиться рядом с другими людьми я не мог и уж точно не годился для управления театром – тем самым, где полюбил женщину, которая использовала меня в качестве мишени для стендовой стрельбы.

Полупустая банка полетела в пылающий костер. Этикетка, дымясь и скручиваясь, сгорела в огне.

Той ночью, забравшись в палатку и затащив Салли в спальный мешок, чтобы нам обоим было тепло, я понял: нужно возвращаться. Пусть я не готов, но оставаться здесь, в холоде, ничуть не лучше.

Глава 34 Джемма

Глава 34

Джемма

– Что за прикол с пультами? – спросила я у публики в «Индиго».

«Что за прикол?» Ты кто, Джерри Сайнфелд?

Публика ждала. Я откашлялась.

– Вам не кажется, что кнопок многовато?

Не ждите, что публика согласится с вами. Забудьте просительный тон. Не спрашивайте, а утверждайте.

«Индиго» снова открылся. Это был все тот же старый «Индиго», но ему сделали подтяжку лица: избавились от пятен на потолке, поменяли полы. Сцена теперь освещалась лучше, а барная стойка блестела свежим лаком. Все выглядело замечательно. Риду бы понравилось, если бы он снова заглянул сюда.

Желудок скрутило. Рид.

Это теперь происходило постоянно: вот я вся горю восторженным воодушевлением, желая чем-то поделиться с ним, и в следующую секунду меня охватывает животный ужас, ведь в памяти всплывает выражение его лица в тот момент, когда за мной захлопнулась дверь.

Стоя на сцене, я в недоумении развела руками:

– Нам столько кнопок ни к чему!

Я смеялась громче, чем положено комику, и безуспешно блуждала глазами по залу. Поймать бы хоть чей-то взгляд!

– Господин Большой Пульт явно спит с госпожой Большая Кнопка.

Молчание.

– И к чему такое количество названий: пульт, ПДУ и даже «лентяйка»?!

Никакой реакции.

Остаток сета я как-то промямлила и, признательно кивнув в ответ на вежливые хлопки, передала микрофон другому комику.

Следующее выступление в противоположном конце города прошло так же. Шутки не вызывали никакого отклика, я говорила в мертвый зал. Смех исчезал в вентиляционной шахте, не долетая до сцены.

У меня похолодело на сердце. Я знала, что это значит. Это происходило всю последнюю неделю после возвращения из Уистлера. Именно так теряют настрой.

Я сливала сет за сетом. Это было ужасно. Чтобы понять, в чем дело, пришлось посмотреть видео с выступлением двухмесячной давности и разобрать его по кусочкам. Тогда я выглядела как-то иначе. Та счастливая, кипучая, блаженно беспечная женщина не была мне знакома. Мне не удавалось отыскать ее или установить с ней связь. Я чувствовала себя увядшим цветком.

После Уистлера мы с Ридом не виделись и не разговаривали. Большинство сказало бы, что я лажаю, потому что у меня разбито сердце. Мое сердце не было разбито, я просто испытала небольшую встряску, и теперь наступил момент, когда следовало выкинуть из головы мысли о Риде и работать изо всех сил. Это был период адаптации, когда тускнели воспоминания о том, как он смеялся и от уголков его глаз разбегались лучики морщинок, о том, какими гладкими казались его волосы под моими пальцами, или о том, как от нежных прикосновений его губ к моей шее по всему моему телу пробегала дрожь. Мозг забывал, а я писала шутки, обкатывала их на сцене и выступала на разных площадках.

Не могу сказать, сколько раз я смотрела на фотографию, на которой он, такой до невозможного красивый, стоит вместе с Салли на фоне озера в Уистлере. Палец десятки раз зависал над кнопкой «удалить», но я так и не решилась это сделать.

Оставалось лишь гадать, насколько хуже все обстояло бы, если бы наши отношения затянулись. А если бы мы встречались месяц? Или год? Или два года? Это меня опустошило бы. Я бы рыдала взахлеб. Это было бы как с Шейном, только хуже. Это было бы как у мамы.

К тому же всю неделю лил дождь. Водостоки уже не справлялись, количество осадков било рекорды. Каждый вечер я ложилась в ванну, пытаясь согреться, но какой бы горячей ни была вода, от холода где-то внутри не удавалось избавиться.

Засыпая, я представляла, как он, с такой знакомой улыбкой на лице, из-за кулис наблюдает за мной на сцене, но потом делала над собой усилие и выкидывала этот образ из головы.

Как мы сидим в кинотеатре и завтракаем. Прижимаемся друг к другу в гардеробной на Хэллоуин. Гуляем с Салли в парке.

Я сама так решила, одергивала я себя.

Как несколько месяцев назад у него в кабинете я рассказала ему о маме, ожидая, что он посмеется, но, как оказалось, напрасно. С каким терпением он относился к Сэму и как сильно его любили сотрудники. Как наутро после комеди-шоу мы, держась за руки и все еще в нарядной одежде, лежали в его постели и я пожалела, что на концерте не было папы. Как в Уистлере он прижимал меня к кровати, глядя на меня своими угрюмыми ореховыми глазами, полными привязанности, доверия и любви.

Ничем хорошим это не кончилось бы.

Я плелась на работу, тоскливо пялилась в компьютер, по вечерам лажала на сцене и каждое утро просыпалась с ощущением, будто меня сбил мусоровоз. Голова болела, в глаза будто насыпали песка, а душу глодало тревожное, всепоглощающее чувство сплошного непоправимого страдания.

Возможно, пришла пора сделать перерыв. Пока я не вернусь в норму.

* * *

Когда раздался звонок, я уже неделю не выходила на сцену.

– Алло?

Я была на работе. Компьютер подал сигнал о поступлении письма – я просмотрела его. Очередное корпоративное дерьмо. В корзину.

– Добрый день, это Джемма Кларк? – осведомился мужской голос на другом конце.

– Слушаю.

– Это Джон Харт.

Я порылась в памяти. Может быть, клиент?

– Здравствуйте, Джон.

Я набрала его имя в поисковике электронной почты, но это не дало результатов.

– Видел ваше выступление в Уистлере.

Шоу Ладонны. Последние выходные моей прошлой жизни, в которой я была веселой и счастливой.

– Вот как?

– Да, я приезжал в город на фестиваль и провел ночь в Уистлере. Не мог упустить возможность покататься там на лыжах.

– Вы комик или что-то в этом роде?

– Нет, я букер. Какой у вас график на ближайшую пару месяцев?

Мой мозг завис.

– Гибкий. Очень гибкий.

– Хотите поехать в тур с Региной Дхаливал комиком на разогреве? Я показал ей ваш сайт, материал ей понравился. Мы хотели, чтобы вы разогревали ее в Ванкувере, когда тот засранец отвалился, но, видимо, сообщили слишком поздно.