– Что такое течка?
– У мамы спроси. Заодно пусть объяснит тебе, откуда берутся дети и почему на двери гаража вмятина.
Мальчишка бросает на меня недоумевающий взгляд и, шаркая ногами, уходит.
Она усаживается рядом со мной на постель, хватает телефон с тумбочки и ставит его на кроватный компьютерный столик, который водрузила себе на колени.
Фи хмурится и, глядя на меня, спрашивает:
– Ты ведь в среду собирался вылетать?
– Да. Все будет в порядке.
– Наш автобусный тур начинается в четверг, – напоминает она с тревогой на лице.
– Знаю. Не переживай, я успею.
Должен. Надеюсь. Первое выступление Фи будет в пятницу в Сакраменто.
Мне вспоминается позавчерашний день. После хоккея, приготовления печенья и чистки дорожек от снега (не говоря уж о пребывании в доме, полном людей и шума) мой отец имел неосторожность пообещать Хейзл, что после ужина они в сотый раз поиграют в «Ятци»[17], хотя он и так уже спал на ходу. «Папа, ты это зря», – сказал я ему. Потому что знаю, каким виноватым себя чувствуешь, когда валишься с ног от усталости, а тебе напоминают про твое обещание, на выполнение которого нет сил.
– Что такое…
Глава 28
Глава 28
– Что мне сделать? Может, принести тебе энергетический напиток, или воды, или чего-нибудь перекусить? Что вы с Майером обычно делаете перед выступлением? – спрашивает Клэй.
А у меня в голове двенадцать часов крутится одна и та же мысль. С тех пор, как пропала моя последняя надежда. Точнее, надежда застряла в Финиксе, после того как чудом вылетела и из Цинциннати, и из Чикаго, несмотря на снежную бурю на Среднем Западе.
Чтоб его, этот Финикс!.. Все рейсы задержаны, это ближайший ко мне город, до которого Майер смог долететь сегодня. Ну а сюда, в Сакраменто, уже завтра утром.
Поверить не могу!
Клэй – молодец. Чуточку занудный, зато приветливый и внимательный. Но сегодня у меня первое
– Фарли?
– Чего опять? – рявкаю я.
Поняв, что теперь придется извиняться за свою раздражительность, я раздражаюсь еще сильней.
– Прости, Клэй.
– Ничего страшного. Я понимаю. Не буду стоять у тебя над душой, – говорит он и, кивнув, выходит из гримерки.
Расхаживая из угла в угол, я произвожу инвентаризацию своих ощущений.
Я устала и взвинчена, потому что ночью мне, мягко говоря, не очень хорошо спалось. Сама не знаю, с чего я вообразила, будто в автобусе меня ждет отдельная комната с нормальной кроватью. Мы же комики, а не поп-звезды. Поэтому к нашим услугам только четыре узкие койки, раскладной диван и единственный туалет в конце коридора. Ничего, потерпим, ведь это только для переездов, а в городах будут гостиницы. Дело в другом.
Пока мы не легли спать, я не думала о худшем, постоянно что-нибудь отвлекало. Кара, Шона, Клэй, наш водитель Свен – я болтала с ними и смеялась, убеждая себя: «Майер успеет».
И все же он не успел. Такой поворот событий застал меня врасплох.
– Ничего подобного! Ты готова! – вслух говорю я, глядя на свое отражение в зеркале. – Все нормально. Тебе страшно, но ты это любишь. Ты уже на низком старте. Выйдешь и будешь импровизировать. Так даже лучше. Ты здесь не потому, что вела себя логично. Совсем наоборот. Ты просто занималась любимым делом, не боясь ляпнуть что-нибудь страшно неловкое. Фарли, ты смешная! Майер зовет тебя Фи – от слова «офигенная». Вспомни то, что говоришь Хейзл перед школьными концертами. Иди и порви всех.
Я распахиваю дверь и выхожу в коридор. Он для меня как тоннель, по которому футболисты попадают на поле. Правда, сама я в футбол никогда не играла, да и маленький клуб, где мы сегодня выступаем, мало похож на стадион. Встречают меня без фанфар. Единственная музыка, которую я слышу, – гудение собственных мозгов и отголоски мыслей. Настрой не самый миролюбивый: я злюсь на всех, кто когда-либо давал мне понять, что я странная, чокнутая, чересчур эмоциональная и вообще во мне многого «чересчур». Злюсь на всех, по чьей вине я чувствовала себя незначительной. На всех, кто ставил себя выше меня.
Я до них доберусь. Схвачу микрофон и крикну им в рожи все, что о них думаю. А они будут смеяться. Без остановки. Я соберу всю мою гордость, все чувство собственного достоинства и самосохранения, выложу это перед зрителями, и пускай гогочут, не веря своим глазам.
Сегодня я хочу не просто развлекать людей.
Я хочу заставить их чувствовать и думать. Хочу, чтобы завтра утром они фыркали в кофе, вспоминая мои шутки.
Для этого я должна включить свою внутреннюю Хейзл – девчонку, умеющую танцевать без музыки. Чувство – главное в искусстве. По крайней мере, в том, которое
– Ты готова? – спрашивает Клэй.
Он отрывается от телефона, и его глаза расширяются, встретившись с моими.
– Я задам всем жару, папа.
– Что?
Улыбаясь, я выхожу на сцену.
Мой номер получился жарким, даже обжигающим.
Этот клуб далеко не самый большой из тех, где я выступала (он, скорее, из маленьких), но хохот стоит, как в огромном зале. Кара и Шона смеются громче всех. Зрители вытирают слезы, захлебываются напитками, обливают сидящих рядом, те вскрикивают…
Равнодушных лиц я не вижу. Даже когда люди не смеются, держась за животы, их губы кривятся в удивленной улыбке.
И все же одно исключение есть.
Я заметила эту женщину, когда, рассказав про вечеринку мамаш из родительского комитета, перешла к другой истории, которую знает только Майер. Он предупреждал меня, что этот случай не годится для стендапа, однако сегодня я совсем расхрабрилась (выбора у меня не было) и хочу довести зрителей до предела: пусть закрывают рты ладонями, смущенные тем, что заржали в таком деликатном месте. Я до смерти хочу это видеть.
– Знаете, – начинаю я, – мне становится страшно, когда я думаю о том, что однажды стану мамой. Воспитывать детей сегодня тяжело, как никогда. Если бы у меня был ребенок, я бы ставила перед собой только одну задачу: вырастить человека, который не будет вести себя по отношению к другим как чудовище. Догадываюсь, что это не так-то просто. Вот послушайте еще одну историю.
Изменив имена детей, я рассказываю про одноклассницу Хейзл – маленькую злюку, с которой мне пришлось иметь дело, когда я вместо Майера дежурила в школе (это был мой подарок ему на день рождения, и обрадовался он больше, чем номинации на «Эмми»). Так вот. На виду у учительницы эта девочка притворялась подружкой Хейзл: радостно жестикулировала, помогала ей, улыбалась. Но делала вид, что не замечает ее, или вела себя надменно, когда учительница на них не смотрела. Однажды эта поганка снисходительно взглянула на рисунок Хейзл, а потом взяла свой и ушла с ним в другой конец класса – туда, где были выставлены работы ребят, которые слышат. Как будто не хотела даже рядом стоять с глухонемой. Если счастливая Хейзл показывала своей мнимой подружке тест по правописанию, выполненный без единой ошибки, та говорила что-нибудь вроде: «Да, для тебя это, конечно, успех!» – или просто «вау». Нет чтобы искренне похвалить, поддержать одноклассницу… В свои восемь лет эта девочка прекрасно умела манипулировать словами и умудрялась не проявлять свою злобу открыто.
Рассказав зрителям все это, я подхожу к главному блюду. Однажды на перемене, пока Хейзл, никому не мешая, спокойно прыгала через скакалку, я услышала, как та девчонка, кривляясь перед своими друзьями – грязнозубыми гномами-соплеедами – имитировала речь глухонемого. Смеялась над ребятами, которые учатся говорить, не слыша.
Мы, стендаперы, иногда обижаем людей. Это неизбежно, тем не менее есть границы. Пронять зрителя можно и тогда, когда ведешь себя корректно. Поэтому я не касаюсь расовых вопросов, не шучу над людьми с ограниченными возможностями, не заостряю внимание на религиозных противоречиях. В общем, не лезу куда не надо.
Но я сама и мои странности, пережитки патриархата, дети-засранцы – это свободная территория. Почему нет?
Я не считаю, что нарушила свои профессиональные принципы, рассказав зрителям о том, как в разговоре с учительницей (на самом деле с Майером) назвала ту девчонку «маленькой сучкой, которая превратится в большую злобную доминантную суку, чтобы родить еще одного мерзкого гоблина, думающего, что он божество во плоти».