– Тебе холодно? – спрашивает Майер.

Я мотаю головой. Запоздалая слеза, стекающая по лицу, кажется мне обжигающей. Май ведет меня в ванную, укутывает в полотенце и сажает на крышку унитаза, а сам начинает набирать воду.

– Н-н-не делай, п-пожалуйста, очень горячую.

Майер оборачивается и, нахмурив брови, изучает мое лицо. Я знаю, что сердится он не на меня.

– Конечно.

Я вытягиваю обожженную руку из кокона полотенца и смотрю на нее. Краснота почти спала. Похоже, я пострадала больше психологически, чем физически.

– Мне только кофе с головы смыть, – шепчу я, и Майер кивает.

Я много раз представляла себе, как разденусь перед ним в гостиничном номере. В моих теплых влажных мечтах все было не так, как получилось на самом деле. Тем не менее я снимаю одежду, поворачиваюсь к Майеру спиной и без предисловий залезаю в ванну. Мама всегда купала меня, если я приходила домой с ободранными коленками или чем-нибудь огорченная. Видимо, мне и сейчас хочется, чтобы обо мне позаботились, и, зная, что Майер готов взять эту роль на себя, я не борюсь с искушением.

Вода чуть теплее температуры тела: помогает расслабиться и не дрожать, однако не травмирует обожженную кожу. Стоя за моей спиной, Майер направляет на меня лейку душа. Греясь под одеялом из мягких струек, я рассказываю обо всех событиях вечера. Не пропускаю ни одной высокой или низкой ноты.

Я запрокидываю голову, Майер наносит на мои волосы шампунь, но его осторожные пальцы останавливаются, когда я начинаю рассказывать про ту женщину.

– Наверное, мне хотелось себе что-то доказать… Доказать, что я чего-то стою, даже когда тебя нет рядом. Весь зал был со мной, все были в восторге. А я, вместо того чтобы наслаждаться смехом, зациклилась на негативной реакции одной-единственной зрительницы. Зачем я позволила ей довести меня до такого? – Я неподвижно смотрю в потолок, пока Майер смывает пену с моих волос. – Ты был прав, когда говорил, чтобы я не рассказывала ту шутку со сцены.

Несколько свежих слезинок скатываются по моим вискам. Майер ударяет кулаком по крану, выключая воду.

– Фи… Даже если бы ты не произнесла ни одного грубого слова и если бы весь твой номер годился для выступления в детском саду, это ничего не изменило бы. Есть люди, которые всегда находят повод для недовольства. Эта женщина должна была знать, куда пришла. И она не имела бы абсолютно никакого права физически на тебя нападать, даже если бы ты ее назвала мерзкой сукой и предложила ей сжечь себя. Никто. Никто не вправе поднимать на тебя руку.

К концу фразы голос Майера перерастает в рык, он громко и нервно выдыхает. Я отвечаю кивком.

– Принесу тебе чего-нибудь надеть, – произносит он и выходит, а когда возвращается, я встаю, поворачиваюсь и позволяю ему завернуть меня в полотенце.

Взгляд Майера жжет мне лицо, но сама я не могу поднять глаза выше его шеи. Он затрудненно сглатывает.

– Дам тебе минутку, – говорит он, перед тем как опять выйти.

Я смотрю на принесенную им футболку. Она его, очень большая и мягкая. Спереди изображена собака в пестрой гавайской рубашке. Я подношу ткань к лицу и вдыхаю запах, насколько позволяет заложенный нос. Пожалуй, я оставлю эту футболку себе.

Майер сидит на краю постели, опершись локтями о бедра и закрыв лицо руками. Как только я появляюсь из ванной, он поднимает голову. В каждой черточке его лица, в каждой линии тела чувствуется сильнейшая усталость.

– Май, извини. Ты совсем измотан. Можешь остаться… Или уйти в свой номер, если здесь тебе трудно будет заснуть.

По лицу Майера что-то быстро промелькнуло. Что-то похожее на отчаяние. А глаза неподвижно смотрят на край футболки, из-под которого выглядывают мои ноги.

– Фи. Мне так тошно оттого, что я не был с тобой рядом. Прости меня.

– Ты ни в чем не виноват. К тому же со мной не произошло ничего смертельного. Это было паршиво, больно, страшно, и я стараюсь не мусолить те ощущения. Но я жива и даже здорова. Мне просто нужно… – Я сама себя обхватываю за талию, скрестив руки. – Нужно немного времени. День или два. До следующего выступления все уляжется. Может, благодаря этому случаю я наконец избавлюсь от кофеиновой зависимости.

Майер стонет.

– Черт! Не надо, Фи! Не пытайся перевести это дерьмо в шутку.

– Почему нет? Я должна уметь делать для себя то, что делаю для других. Да, на меня напали. Я не дура, я это понимаю. Но понимаю и другое: я первая нанесла удар своим оружием. А что происходит в жизни той женщины – вот этого я не знаю.

Я специально подбирала слова так, чтобы шокировать публику, и должна была осознавать возможные последствия. Еще одна моя ошибка – выделить из целого зала одного зрителя и направить всю свою силу на него, вместо того чтобы нормально работать. – Я вздыхаю. – Вот от этого мне плохо. Ничего, держусь. Потом я разберу этот случай по косточкам и использую как материал для нового номера. Или буду рассказывать на вечеринках. Если захочу.

Майер смотрит на меня и встает.

– Ты чего-то не договариваешь?

Я фыркаю.

– То есть?

– Я вижу, что ты глубоко потрясена, но думаю, дело не в кофе, раз ты о нем уже шутишь. Я тебя знаю, Фи. Что еще случилось? Она тебе угрожала?

Я отворачиваюсь.

– Скажи мне, Фи. Прошу тебя.

Я вздыхаю и, все так же не глядя на Майера, передаю ему слова той женщины о моем материнстве. Они жгут мне горло и мешают дышать. Чувствуя, что Май подходит ко мне, я торопливо добавляю:

– Вдруг у нее ребенок с какими-то поведенческими проблемами, и я задела больное место.

Мало ли…

– А кому-то другому твоя шутка, возможно, напомнила, что за детьми надо следить. Может, родители той маленькой засранки, если бы услышали тебя, то восприняли бы твои слова всерьез и перестали бы мнить, будто солнце светит из задницы их чада. Ну или хотя бы о чем-то задумались. Шутка хорошая, Фи. Я не хотел, чтобы ты с ней выступала, только потому, что всегда жду от людей какой-нибудь гадости и боялся, как бы кто не пожаловался в школу. Ну и, конечно, назвать маленькую девочку сукой – это не на любой вкус. Не у всех такое потрясающее чувство юмора.

Последние слова он постарался произнести весело, но я все равно оправдываюсь:

– Я изменила имена и сказала, что дело было в той школе, где я подрабатывала помощником учителя.

Только теперь я поворачиваюсь и смотрю на Майера.

– Это ты хорошо придумала, – говорит он, моргнув.

Я кротко киваю.

– Ну и в конце концов, Фи, ты же просто шутишь. На то ты и комик. Никто не знает, где правда, а где вымысел. Никто не знает, что, когда ты на сцене, ты делишься со зрителями… собой. Да, иногда ты показываешь карикатуру на себя, но ты ведь меня понимаешь, да? Не отдавайся им полностью.

Я опять киваю.

– Да. Не буду. И ту шутку я повторять не стану. Ни к чему.

Майер делает глубокий вдох, его грудь вздымается.

– Если ты сама не хочешь, тогда не повторяй. Но если хочешь, тогда шли всех подальше. Это хорошая шутка о том, как в детях могут проявляться худшие человеческие качества. Так или иначе, делай то, что считаешь правильным, и не позволяй ни мне, ни кому-то другому тебя переубеждать.

– Хорошо, – шепчу я.

– Мне жаль, что так случилось, Фи.

Я пожимаю плечами.

– Мне тоже.

– Ляжешь спать?

– Да.

– Мне уйти?

– Нет. Пожалуйста, останься, – говорю я, вероятно, излишне уверенно.

Майер кивает. Я заползаю в постель и смотрю, как он раздевается. Сначала рубашка. Я невольно улыбаюсь, глядя, как он аккуратно складывает ее и помещает в мешок, видимо, специально предназначенный для грязной одежды. Все у него так четко, так продуманно. За время нашего тура у меня, конечно, тоже накопится белье, которое нужно будет постирать, но мне не пришло в голову взять для прачечной отдельный пакет. То, в чем я была, когда заселялась, до сих пор абы как валяется на стуле.

Плечи у Майера широченные, позвоночник тянется между ними, как овраг. Тени играют на рельефных мышцах. «Интересно, сколько карандашей он может удержать между лопаток?» – думаю я, закусив губу. Он вытаскивает ремень из петель, и от тихого звяканья пряжки у меня перехватывает дыхание. Майер поворачивается и, встретив мой взгляд, усмехается:

– Джонси, перестань так на меня смотреть.

– Как?

Он не ведется на мою фальшивую наивность.

– Понятно, что ты стремишься отвлечься, но я не хочу, чтобы тень сегодняшних событий лежала на нас.

– Хорошо, – шепчу я, постаравшись не выпятить нижнюю губу.

Но вот он снимает джинсы и, сложив их так же аккуратно, как рубашку, выпрямляется во весть рост.

Я делаю вдох, который эхом отдается у меня в ушах.

Под слоями обыкновенной одежды скрывается бог. Точеное совершенство. А от того, как он смущенно одергивает на себе трусы с правой стороны, меня тянет к нему еще сильнее.

«Мой, мой, мой», – думаю я.

Да иначе я его себе и не представляла. Майер залит холодным серо-зеленым ночным светом, проникающим в комнату через окно, и казался бы мраморной статуей, если бы не нервные движения рук и не желваки, проступившие на его лице, когда мы встретились взглядами.

Он делает первый шаг к кровати, и я закрываю глаза, чтобы не смотреть куда не надо. А то о спокойном сне, на который я себя настраивала, придется забыть, причем надолго.

Майер проскальзывает под одеяло; мои голые ноги ощущают ласковое тепло, исходящее от его тела. Стиснув зубы, я борюсь с желанием придвинуться ближе.