– Пойду поставлю воду, – ответила Анита, быстрым шагом направившись к небольшой кухоньке. Через пару мгновений почти все посетители бара собрались вокруг кастрюльки с кипящей водой. Анита держала конверт над паром.
– А это правда сработает? – спросил Тобиа, высовываясь под вытянутыми руками Аниты.
Потребовалось добрых двадцать минут, чтобы все получилось, и за эти двадцать минут произошло три вещи.
Первая – Лаура, воспользовавшись суматохой, сумела протиснуться мимо Чезаре, опьянев от запаха его одеколона, и вложила розовую записку в задний карман его джинсов.
Вторая – Агата заметила руку Лауры, как раз когда она опускала записку в карман Чезаре.
Третья и последняя – в тот момент, когда Анита наконец открыла мягкий и влажный конверт, прибыл дон Казимиро, про которого за суетой все к тому моменту уже позабыли, и он громогласно вопросил:
– Что тут у вас происходит?
Десятки пар встревоженных глаз обратились к нему. Попасться с поличным священнику, это же надо!
Виноватую тишину нарушила Аньезе:
– Дон, будем откровенны. Ад или не ад, мы это письмо прочитаем.
Пять минут спустя, введя священника в курс дела, принеся положенные обещания покаяться и узнав, что Владимиро уже гораздо лучше и скоро он вернется, Анита села за стол, а больше десятка голов сгрудились вокруг. Наконец она прочитала:
– Все, – обреченно произнесла Анита.
– Все? Как это все? – возмутилась Вирджиния. – Пенелопа ждала семьдесят лет, а он… вот это все?
– Я всегда говорил, что он негодяй, – прошептал Витторино, который лично знал Франческо.
Агата не верила собственным ушам. Это все было неправильно! Истории так не заканчиваются, уж она-то знала! Обязательно должен быть хороший конец, должен быть способ изменить эти чудовищные слова и устроить счастливый финал.
– Это письмо нельзя отдавать, – вдруг, ко всеобщему удивлению, сказал дон Казимиро.
– Теперь и священник туда же! – пожаловался Оресте со своего стула. – Поймете вы или нет, что я это письмо должен вручить?
– Ну, может, не обязательно это… – прошептала Агата.
– Что ты сказала, малышка? – переспросила Эльвира.
– Я говорю, что, может, даже если нужно отдать письмо, то совсем не обязательно именно это. Это может быть хорошее письмо. То, которое порадует Пенелопу.
Десятки пар глаз молча уставились на нее.
– Потому что мы же можем изменить конец этой истории, правда? Можем же? – спросила она со всей надеждой, на которую способны двенадцатилетние девочки.
Эльвира с Аньезе с улыбкой переглянулись и гордо кивнули.
– Браво, Агата, отличная идея!
– Подменить письмо другим, так? – пробормотал Чезаре, ощутив бодрящий прилив азарта.
– Да, но как? Кто из нас способен написать из ничего такое письмо, которое бы как по волшебству исцелило боль и бесполезное ожидание на протяжении семидесяти лет? Просто словами? – сникнув, спросила Анита.
– Ну, конечно, не мы, но, может… – доктор посмотрел на Агату и подмигнул ей.
– Писательница! – воскликнула девочка. – Присцилла! Присцилла сможет!
– Предупреждаю вас, – вмешался Оресте, которого мужчины так и держали прижатым к стулу, – если подмените письмо поддельным, я вас заложу. Всех сдам в полицию, и детей тоже!
– Круто! – хором воскликнули близнецы.
Тогда поднялся Чезаре и спокойным шагом направился к почтальону.
– Дамбо, Дамбо, Дамбо… – начал он. – Эти уши, настоящее проклятие, правда? Готов спорить, они тебе всю жизнь испортили.
Оресте поднял на него молчаливый взгляд.
– Наверное, ужасно было с самого детства терпеть насмешки и шуточки, всякие гадости… а теперь представь, что раз – и однажды утром ты можешь проснуться с нормальными ушами.
Оресте слушал как загипнотизированный. О чем это он?
Этторе, сидящий за соседним столом, закрыл лицо руками: неужели его брат в самом деле собирается это сделать? Только Чезаре мог пытаться подкупить почтальона, помахав у него перед носом бесплатной пластической операцией.
– Потому что я же это могу, знаешь? Могу освободить тебя от огромных ушей в мгновение ока, и никто больше не назовет тебя Дамбо. Если ты только дашь нам написать новое письмо… у тебя не только будут новые уши, но и шанс вручить письмо, которое спасет эту женщину и позволит ей умереть счастливой. У тебя вообще есть сердце? Совесть?
И Оресте, которого всю жизнь звали Дамбо, в единый миг неумолимой слабости сдался:
– Ладно, пишите, пишите это ваше дурацкое письмо, раз так нужно! – Среди последовавших громких аплодисментов четко и тихо прозвучали следующие слова почтальона: – И чтоб мои новые уши были идеальными.
Чезаре, довольный своим вкладом в общее дело, дружелюбно похлопал его по плечу. И все было решено.
– Так что, идем к Присцилле, чтобы она написала нам письмо? – улыбнулась Агата.
– Я сейчас закрою бар, и все пойдем на виллу «Эдера», – вмешалась Анита. – И собачку возьмите!
Толпа из бара высыпала на улицу под подозрительными взглядами трех кумушек, так и сидящих на своем извечном посту с видом на всю деревню. Ничего не ускользало от их внимательных глаз.
Ничего, кроме того единственного раза, когда в простом, самом обычном баре среди чашек кофе и под посапывание спящей под столом собаки кто-то решил переписать судьбу и подарить счастливый конец истории чьей-то жизни.
И совершенно случайно, но как это часто и случается, подсказать новое направление двум другим.
Глава восемнадцатая
Глава восемнадцатая
И вот они уже столпились все у калитки на виллу «Эдера», вместе со смирившимся почтальоном Дамбо, который теперь думал о своих новых ушах и никак не хотел пропустить предстоящую сцену.
Агата снова первой нарушила тишину:
– Ну что, пойдем или будем стоять здесь как дураки? – воскликнула она, толкая калитку.
Ей не терпелось все рассказать Присцилле и посмотреть, как она будет писать: ей точно придет в голову какая-нибудь гениальная идея, чтобы спасти старушку Пенелопу.
И впервые в то летнее утро к этой двенадцатилетней девочке, за которой по узкой тропинке сада гуськом шла половина Тильобьянко, пришло ясное осознание, что иногда только ложь может спасти от реальности. В жизни Пенелопы появится новый свет, бесконечно милосердный и нежный, и спасет ее. С этого момента и впредь новая реальность заменит бессмысленную боль, которая разрывала ее всю жизнь, и уступит место сожалению, возможно даже новой боли, но не такой горькой. Терпимой, потому что понятной. И Агата знала, что история, которую они собирались изобрести, вернет смысл самому существованию Пенелопы, а значит, спасет ей жизнь. Ни больше ни меньше.
Присцилла, как уже вошло у нее в привычку, сидела на террасе и писала, когда услышала сначала взволнованные голоса, а потом и шаги, по звукам напоминавшие движение небольшого отряда. Что там опять такое?
– Как, по-вашему, она будет раздражена?
– Думаю, да.
– Разозлится?
– Нет, думаю, нет.
– Но вы уверены, что она вообще сможет его написать? Ну то есть… как нужно?
– Если у нее не получится, то у нас точно не выйдет.
– То есть мы вернулись к тому, с чего начали! Можем с тем же успехом отдать письмо этого мерзавца!
– Брось, она сможет!
– А если она сможет, но не захочет?
– Мы ее убедим.
– Может, мы могли бы ей заплатить… у кого есть деньги?
– Ее книги продаются по всему миру, и что, она согласится нам помочь за тридцать восемь евро, навскидку, которые мы сумеем сейчас набрать?
– Да и то с трудом.
– Так или иначе, кто будет просить?
– Ну мы должны ей все как следует рассказать. То есть всю историю Пенелопы. А то она примет нас за сумасшедших, не говоря уж о том, что не даст втянуть себя в нечто незаконное.
– Ладно, пойдемте расскажем.
– Осторожно, не наступи на гладиолусы!
– На них и так уже близнецы наступили!
Присцилла, опершись локтями о каменную балюстраду, не могла поверить своим ушам. Какого черта…
В следующий миг перед ней, среди гортензий и магнолий, правда появился отряд жителей Тильобьянко всех возрастов и остановился под ее окном.
– Это засада? – спросила Присцилла, улыбаясь.
– В каком-то смысле, – пробормотал кто-то.
– Типа того…
Тут уже вмешалась Анита:
– Да что вы такое говорите, еще напугаете!
– Это не засада, честное слово! – вторила ей Эльвира.
– Вы нас пустите? Пожалуйста! Нам надо кое о чем вас попросить.
– Только одно письмо написать, – поспешно вставил Витторино.
– Да, но разве мы не должны были рассказать ей всю историю целиком, а потом спрашивать? – фыркнул кто-то.
– Эта история – вопрос жизни и смерти! – умоляюще вставила Агата.