– И правильно, – твердо заключила Агата, улыбаясь.

– А ты как бы выманила такое крошечное создание из его убежища? – спросил Чезаре. У детей бывают неожиданные идеи.

Агата, похоже, вопросу не удивилась. Она лишь серьезно задумалась на пару мгновений, размышляя над проблемой.

– Ну, его можно было бы привлечь светом, будь это мотылек или комар. Или чем-то сладеньким? Ну, знаешь, когда говорят, что на мед летит больше мух, чем на то, другое. Или хотя бы обычными цветами, нет? Они привлекают всех насекомых, и пчел, и бабочек.

– Получается, свет и сладости… и цветы, – пробормотал Чезаре, и в голове у него начал смутно вырисовываться план.

Цветы для Присциллы Гринвуд? Возможно, слишком банально. Но что, если не совсем цветы, размышлял Чезаре, тихонько поглаживая бородку.

Именно в этот момент писательница поднялась со стула и объявила:

– Готово.

Амаранта, любовь моя.

Амаранта, бабочка моя, пчелка. Амаранта, тень и бархат, волна и паутинка.

Я бы хотел провести жизнь в твоих объятиях, укутавшись в твою душу.

Вместо этого я обращаю свой крик к небу и к Господу оттого, что мне этого не было позволено.

Моя Амаранта, мое зеркало, луна, ракушка. Ни дня не проходило, чтобы я не вспоминал о твоих губах, о твоей изящной шейке, о твоей нежной щечке, лежащей у меня на руке, о том, как я пропускал твои волосы сквозь пальцы.

Я исчез, Амаранта, но не моя любовь к тебе. Я попал в заточение, тысячу раз я тонул, горел, я стал призраком. И растерял все слова.

Никакое объяснение не в силах вернуть нам ускользнувшие годы, что уже далеко. Прощение мне не дозволено. Но прежде чем уйти навсегда, я отказываюсь подчиняться судьбе и посылаю тебе эти слова, последние.

Только ради тебя я расплавляю цепи, семьдесят лет державшие меня в заточении, избавляюсь от стыда и говорю с тобой, потому что не хочу, чтобы последним звуком между нами была тишина. Эта оглушительная тишина, которая гремела между нами десятки лет.

Я старик, Амаранта, и помню девочку с сияющей кожей. И только это воспоминание о тебе, тщетная надежда снова коснуться тебя поддерживала во мне жизнь, пока я ждал. Ждал и горел.

Я не рассказываю, не объясняю и не прошу у тебя прощения, которого не заслуживаю. Но я предлагаю тебе, сейчас, в конце своего странствия, снова – любовь, которая сжигала меня на протяжении всего моего пути, который увел меня от тебя.

Амаранта, если огонь этой любви еще в силах согреть тебя, то я предлагаю его тебе тысячу раз, как хотел делать каждый день своей жизни.

Не забвение удерживало меня вдали, а цепи. Цепи, которые ранили мои руки, сердце и душу.

Но ничто в этой жизни не вызывало у меня таких чувств, как воспоминание о твоей улыбке.

Присцилла опустила листок и подняла взгляд на свою небольшую публику, в полном молчании замершую вокруг нее.

– Итак? – нетерпеливо спросила писательница. Она собой очень гордилась.

– Ну, – ответил Чезаре, – если не считать того, что никто из плоти и крови не написал бы ничего подобного, я бы сказал, что отлично.

– А стоило бы поучиться! – воскликнула Анита со справедливым негодованием.

– Это прекрасно, – всхлипывая, выдавила Аньезе, вытирая глаза платочком.

– И правда чудесное письмо, – подтвердила Вирджиния. – Теперь нам надо только его передать. Дамбо, ты сам?

– Ну да, но вы вообще-то не должны больше называть меня Дамбо! – вновь разозлился он.

– Да-да, но новые уши ведь еще не готовы, а? – заметил Эльвио, дернув его за оттопыренное ухо. – Беги неси письмо, с которым мы только что сотворили чудо, а с твоими ушами чудо сотворит доктор. Давай, давай!

Анита как раз убирала новое письмо в конверт, когда Агата вдруг вскочила на ноги:

– Стой!

– Господи, а теперь-то что? – удивилась Присцилла.

– Письмо написано рукой женщины! – Не зря же она читала все те детективы.

– Так Пенелопе вроде лет сто, думаете, она заметит?

– Ну, мы сказали «а», скажем и «б», – прагматично решила Эльвира. – Доктор, перепишите вы его!

– Какой доктор? Я или мой брат? – уточнил Этторе.

– Любой.

– Дайте мне бумагу и ручку, – вмешался Чезаре.

– Какая честь… – пробормотала Присцилла с нахальной усмешкой.

– Так, чернильная душа, тихо, – хлопнув ее по руке, ответил Чезаре, добродушно подначивая девушку.

Присцилла посмотрела на тыльную сторону своей ладони, потом в глаза Чезаре и, о чудо, рассмеялась.

– Завтра поведу тебя на поиски тетради рецептов, – прошептал он ей.

И она молча кивнула. Отдавая себе отчет, что этим кивком отвечает на кучу вопросов разом.

Глава девятнадцатая

Глава девятнадцатая

Итак, счастливый Дамбо вручил письмо, и на несколько дней деревушка замерла в ожидании. Казалось, будто вокруг стало тише. Даже близнецы, проходя мимо дома старушки Пенелопы, замедляли шаг и говорили шепотом.

Но ничего не происходило. Несколько дней дом так и стоял, тихо, не подавая признаков жизни, и мало-помалу ожидание, вполне естественно, стало ослабевать. И все же в горячем летнем воздухе висел вопрос, которым задавались все: неужели ничего не произойдет? Это после такого-то плана, похищения Дамбо, письма, вскрытого над паром, подмены написанного новым письмом от Присциллы, и теперь правда ничего не произойдет? Как такое возможно?

Загадка, о чем же думала Пенелопа в безграничном одиночестве своего дома, царила в мыслях каждого, присоединившись к размышлениям о том, куда же подевался сборник рецептов экономки Луизы, с ее «Супремой».

Только два человека казались слишком рассеянными, чтобы разделить чувства жителей деревни: Чезаре и Присцилла были слишком заняты. Он читал, периодически разражаясь хохотом, ее романы и обдумывал идею, появившуюся у него на скамейке виллы «Эдера». А она писала новую книгу.

Потом еще были поиски пропавшей тетрадки с рецептами. Присцилла с Чезаре проводили дни в прогулках по деревне и кропотливых поисках.

Зародившиеся между этими двумя близкие отношения не остались незамеченными, в особенности для трех кумушек, которые теперь минимум три раза в день слышали от Кларетты:

– А я вот знала, что так будет. Что я вам говорила?

Первоначальное разочарование тем фактом, что тихой сапой приезжает какая-то городская и как ни в чем не бывало принимается соблазнять того, кто во всех отношениях был вообще-то их доктором, уступило место предвкушению и азарту. За несколько дней три кумушки не только перестали воспринимать происходящее в штыки, но и принялись болеть за этот вычурный танец, разворачивающийся на их глазах.

В такой маленькой деревушке никогда не наблюдали такого количества событий разом. Что наполняло, особенно трех старушек, бурлящей жизненной силой и неукротимым желанием сунуть туда нос. Когда еще представится такая возможность?

Анита во всех подробностях пересказала им историю письма Пенелопы, и троица, до глубины души возмущенная тем, что их мнения не спросили и что они пропустили единственное преступление в Тильобьянко, умирали от желания увидеть, как что-то случится прямо у них под носом.

Гораздо меньше энтузиазма испытывала Лаура. Раскрыв свой секрет подругам, она оказалась в ситуации, которая приводила ее в ужас.

После долгого размышления о том, как разрешить свою дилемму о меньшем зле, Ирена наконец решила, что это зло, естественно, Лаура, и благословила их с Чезаре союз. Притом подругу нужно было наставлять, сама она была совершенно не в состоянии разобраться со своей личной жизнью. Так что Ирена вознамерилась проинструктировать ее на тему того, как надо соблазнять мужчин вроде Чезаре, и теперь Лаура оказалась перед необходимостью следовать указаниям женщины, чья идея соблазнения заключалась в перечислении всех аргументов в презентации PowerPoint. И она не до конца понимала, какое чувство сильнее, страх или грусть.