– Поверьте, не хочу портить вам момент, но где найти в июле еще цветущую акацию? – прагматично поинтересовался Чезаре.
Шесть голов, повернувшись, посмотрели на него с явным снисхождением.
– На вилле «Эдера»! – хором сообщили они, будто это было чем-то само собой разумеющимся.
Тобиа от переполнявшего его возбуждения издал индийский военный клич и принялся танцевать вокруг стола. В следующий миг все дети, и маленькие, и большие, тоже пустились в пляс.
И там, на кухне Вирджинии, пока все остальные, увлеченные безумными танцами, шумно высыпали из комнаты, Чезаре, видя горящие, широко раскрытые глаза Присциллы в нескольких сантиметрах от своих, не смог удержаться. И тогда он медленно протянул руку к этому лицу, такому живому, такому близкому, и бережно коснулся большим пальцем нижней губы Присциллы.
– Я тебя вижу, – тихо-тихо прошептал он.
Глава двадцать первая
Глава двадцать первая
Следующим утром после того, что вошло в историю как «Великая находка», Чезаре, сидя на шезлонге во внутреннем дворике, погрузился в третью книгу серии про Каллиопу дель Топацио, «Бегство из твоих рук».
Теперь, когда он купил их все, с тем же успехом можно было и прочитать, тем более что веселили они его изрядно. Привыкнув к книгам совершенно другого жанра, погрузиться в трепетный бархатный мир Каллиопы дель Топацио оказалось приятным разнообразием.
Влюбленности, похищения, дуэли, переодевания, смерти настоящие и инсценированные… в этих романах был весь фельетонский набор. И по этой ли причине или по другой, но Чезаре обнаружил, что находит их удивительно приятными. Теперь он хорошо понимал, почему женщины во всем мире так пристрастились к этим приключениям. Но все же не мог поверить, что соединение всех этих литературных клише с языком и стилем настолько ярким и остроумным оказалось чтением таким оригинальным и необъяснимо освежающим. Теперь он понимал, как Присцилла с легкостью могла представить, что экономка Луизы разбирает пол гостиной и прячет свою драгоценную тетрадь с рецептами под половицей.
И он понял все правильно. Эта девушка была не просто одной девушкой: в ней жили по меньшей мере еще несколько, и она дразнила его, подначивая узнать их всех. Чезаре знал женщин и знал женскую душу – конечно, из опыта, но также благодаря любопытству, эмпатии и своему пытливому уму. Но Присцилла отличалась от них всех.
И вдруг он увидел, словно вставленную между строк одного из ее романов, точную карту души Присциллы. Это желание чего-то, выходящего за рамки повседневной жизни, необходимость находить красоту и радость в самых обыденных мелочах, изобретать собственный мир, неподверженный воздействию времени. Среди этих страниц таились мечты и желания, лекарство от жестоких разочарований и не оправдывающей ожиданий реальности. Они хранили отчаянную потребность высвободиться из сетей, опутавших человечество, и кричали бы об этом с бесконечной силой и страстью, будь кто-то способен этот крик услышать.
У этой женщины было сердце из бумаги и чернил. Вокруг нее разматывались перепутанные клубки фантазий, хранившиеся в книгах вместе с ее мечтами. И как было бы здорово, думал Чезаре, следовать по этим разноцветным ниточкам, одна за другой, и посмотреть, куда они его приведут. Было бы так чудесно играть с этими клубочками фантазий и иногда тихонько гладить их, чтобы они уснули. Какой было бы честью стать тем мужчиной, который обладал бы властью воспламенять и успокаивать этот беспокойный ум.
А была у него эта власть? Во время поисков рецептов Луизы он, как ему казалось, поощрял разум Присциллы выдумывать все более несуразные гипотезы о местонахождении этой дурацкой тетради и с умилением слушал то, что ей удавалось изобрести.
Чезаре вспоминал лицо Присциллы в тот момент, когда она поняла, что потерянная тетрадь в самом деле нашлась; как у нее глаза стали как блюдца, как она чуть порозовела от волнения – и улыбался от этих воспоминаний.
Когда Присцилла впервые взяла в руки тетрадь, она держала ее так, будто это была утраченная рукопись Шекспира. Какая роскошь – наблюдать за ее по-детски изумленным лицом. Будто мрачный лес вдруг превратился в поля цветущих маков.
Вот так Чезаре поймал себя на том, что размышляет о вещах, которые приводили его в замешательство и, другими словами, вели к извечной дилемме брать или отдавать. В нем родилось, как ни странно, сильнейшее желание подарить этой женщине все то, что она способна вообразить, в реальности. Идея исполнить любую фантазию Присциллы вызывала в нем трепет предвкушения.
Все жадно проглатывали ее романы, пытаясь отдохнуть от повседневных забот и исцелить душевные раны, и точно так же Чезаре, читая те же романы, вместо этого сталкивался лицом к лицу с закрытой для всех стороной жизни Присциллы, с ее пламенеющей душой.
А теперь у него еще и был план.
Интересно, найдет ли он сейчас где-нибудь новогодние гирлянды… и Эрнесто.
Эрнесто ему просто срочно необходим, вместе с его книжными познаниями, думал Чезаре, откладывая роман и вместо этого беря в руки телефон, который вновь оказался выключен, кто знает уже как долго.
Агата была права насчет цветов. Но это должны быть особенные цветы.
Присцилла сидела на кровати, скрестив ноги, с чашечкой кофе в руке, и не могла перестать улыбаться. Это же настоящее чудо: они нашли тетрадь спустя несколько десятков лет поисков. Сначала Пенелопа и то письмо, теперь сборник рецептов – оказавшись в Тильобьянко, она будто попала в роман.
Она держала в руках помятую тетрадь Луизы и была совершенно счастлива. Сколько уже лет Присцилла не чувствовала себя настолько счастливой? Таким вот настоящим, искрящимся счастьем?
И то чувство сопричастности, которое на мгновение возникло у нее во время обеда с Эльвирой и Аньезе, после того как они нашли Дракулу, появилось снова, уже смелее – и более нежное и трогательное.
Присцилла подобрала ноги и обхватила колени руками, глядя на ветку акации, видневшуюся из открытого окна, и снова улыбнулась. Улыбнулась, думая о детях за столом, о черной тетради, о новом чувстве, и о том моменте, когда Чезаре смотрел на нее, пока дети в восторге танцевали по комнате. И когда вот так, ни с того ни с сего, будто это было самое естественное движение в мире, он на мгновение коснулся пальцем ее губ.
– Я тебя вижу, – прошептал он ей.
И Присцилла замерла на месте с блокнотом в руке, ощущением прикосновения и своим образом в душе мужчины, который – наконец – ее видел. К дьяволу любовь. Вот это настоящее чудо.
У трех кумушек в свою очередь руки чесались от нетерпения. Не могут же они ждать вечно. Они женщины занятые.
Эти двое должны были уже сделать какой-то шаг друг к другу, а не только шушукаться на лавочке на площади.
Поэтому, когда они заметили Чезаре, быстро направлявшегося к магазину Эрнесто, они окликнули его, подозвав на пару слов. Кларетта, удобно устроившаяся между подруг, безо всякого приветствия выдала:
– Ну что? С писательницей? Не можем же мы, эм… Нельзя же ждать вечно!
Чезаре ошарашенно посмотрел на них:
– Вы меня позвали, чтобы сунуть нос в мою личную жизнь?
Все трое в ответ невозмутимо смотрели на него, ничуть не смутившись.
– Ну, если ты не в состоянии справиться сам… – невинно пожала плечами Розамария.
– Ну, спасибо, – откликнулся Чезаре, которого подобное нахальство застало врасплох.
– Вот молодец, – великодушно заключила Эвелина. – Если сам не знаешь, что делать, спроси нас.
Разумеется, Чезаре был более чем в состоянии сам со всем разобраться. Он сотни раз проделывал это самостоятельно. Вот только в этот раз он не хотел торопиться. Не хотел давить. А хотел неторопливо наблюдать за тем, как на лице Присциллы по очереди появляются разные эмоции, а она пытается их скрыть.
Если Чезаре, как советуют эти трое, что-то сделает, это невыносимо ускорит тот невероятный спектакль, которым он наслаждался, а Чезаре этого не желал. Он обладал утонченным вкусом, умел отдаваться наслаждению и умел его дарить.
В глубине души он знал, что и Присцилла не хочет торопиться, ей тоже хотелось не огненной вспышки, а тлеющего пламени, двигаться постепенно, по чуть-чуть, со всей неспешностью, которую стоит уделять затейливым и деликатным вещам. У которых нет названия.
Чезаре знал, как устроены карточные домики, и знал, что их нужно строить легкими руками, и что одно-единственное, крошечное неверное движение – и рухнет все, беззвучно и безутешно, попадет в круговерть осыпавшихся желаний. Поэтому он не хотел ничего делать, только дать этому странному чувству время выбраться из своего кокона, избавиться от страха и начать расправлять крылышки понемногу, медленно, показывая, как надеялся Чезаре, совершенно новые цвета.
Он хотел, чтобы Присцилла ощутила все эмоции, которые только способна испытывать, без опаски, чтобы она высвободила свою необычную душу, которую он необъяснимым, совершенно непонятным образом сумел разглядеть. Он хотел любоваться ею, пока она набирается храбрости показаться.
В общем, Чезаре, который прекрасно знал, как завоевать женщину за пару простых ходов, в этот раз подарил себе удовольствие ждать – и изучать самое настоящее и изысканное значение слова «соблазнять».
И потом, он все еще не нашел новогоднюю гирлянду.