Перед тем как закрыть сумку, я глажу ладонью кружевное платье и вспоминаю свой последний вечер в Гаване: тогда я тоже собирала багаж для путешествия, которое обернулось бессрочной ссылкой. Вот в такое безумное время мы живем: кризис сменяется кризисом. Сначала революция, потом сокрушительное поражение, а теперь еще и угроза ядерной войны.

Может, это и правда безрассудно – лететь вместе с Ником в Вашингтон. Может, мне следовало бы воздержаться от такого рискованного шага, но если учесть, какие конфликты потрясали мою жизнь в последние четыре года, то неудивительно, что мне не хочется терять время. Хочется наслаждаться каждым моментом счастья, пока у меня опять не отняли то, чем я дорожу.

Ник вызывает машину до аэропорта, и мы покидаем Лондон. Сидим на заднем сиденье, держась за руки. Все произошло так внезапно! К счастью, мне хватило предусмотрительности забрать из своей квартиры паспорт.

Возможно, полицейские уже нашли тело? Или люди Дуайера их опередили?

– Тебя могут посчитать моим сообщником, – шепчу я Нику, радуясь тому, что от водителя нас отделяет стекло. – Как только мы вместе сядем на самолет…

– По-моему, мы это уже проходили. О себе я совершенно не беспокоюсь.

– А должен бы.

– И тем не менее не беспокоюсь. Разве все это проблемы по сравнению с тем кошмаром, который начнется в случае войны с Советами? Потом у тебя нет оснований думать, что тело найдено. Скорее всего, люди из ЦРУ успели от него избавиться. Думаю, Дуайеру такого опыта не занимать.

– Насколько хорошо ты его знаешь?

– Дуайера?

Я киваю.

– Лично? Совсем не знаю. Но в определенных кругах у него определенная репутация. Когда я услышал о твоем отъезде в Лондон, я сразу понял, что без Дуайера дело не обошлось.

– Он помог мне устроиться в университет. Для прикрытия, конечно. Я должна была подобраться к этому кубинскому агенту, Рамону. И все-таки мне понравилось. Очень.

– Изучать политологию?

– Ну да.

– Рад, что тебе представилась такая возможность.

– Теперь, похоже, об учебе придется забыть.

– Пока об этом не беспокойся. У тебя еще будет время уладить дело. Может, оформишь академический отпуск, а может, и не придется. Кто сказал, что ты уезжаешь надолго? Захочешь вернуться – вернешься. Если люди Дуайера избавились от тела, тебе вообще не из-за чего волноваться.

– Пожалуй.

Волноваться из-за учебы, когда вот-вот может разразиться ядерная война, – это действительно довольно глупо.

В самолете мы разговариваем мало. Проблемы наших взаимоотношений отступают на второй план, а на первом плане сейчас политика и создавшееся международное положение – то, о чем Ник не может свободно разговаривать на людях. Когда он обнимает меня за плечи, я, как ни странно, засыпаю: мне удается отчасти возместить себе бессонную ночь в отельном номере.

Во сне я вижу Ника, его руки, прикасающиеся к моему телу, его губы, целующие меня. А еще мне снится схватка с Рамоном и выстрел. Только на этот раз, посмотрев на руки, я вижу не его кровь, а собственную.

Вздрогнув, я просыпаюсь. Ник целует меня в лоб. Между его нахмуренных бровей глубоко залегла тревога, напряжение проходит через его пальцы, переплетенные с моими. Маскировать истинную природу наших отношений мы не считаем нужным: перед лицом угрозы, которая над нами нависла, это кажется бессмысленным.

По прилете в Вашингтон мы с Ником едем в его квартиру в Джорджтауне. Переодевшись и быстро меня поцеловав, он сразу же отправляется на работу.

Опять оставшись одна, я звоню Элизе и объясняю ей ситуацию в настолько общих чертах, насколько возможно. Она забрасывает меня вопросами об отношениях с Ником: как нас угораздило снова встретиться, что между нами было, почему я решила вернуться с ним в Америку. О своих «внеучебных» занятиях я, разумеется, молчу, а о создавшемся международном положении говорю минимум – только чтобы ее предостеречь.

О том, что Советский Союз наращивает вооружение, известно уже довольно давно, однако угроза ядерного удара по Соединенным Штатам – это новость, причем очень тревожная.

– Ты меня пугаешь, Беатрис. К чему ты клонишь? – спрашивает Элиза.

– Может быть, тебе стоит закупить впрок каких-нибудь продуктов. Сегодня вечером президент выступит с обращением к гражданам, – говорю я и думаю о маленьком племяннике, которого не видела уже полтора года. Наверное, он подрос. Как мы переживем все это? – Запасись необходимым. И подумай, куда можно быстро уехать из Флориды, если придется.

Элиза вешает трубку, чтобы начать обзванивать других членов семьи – об этом ее не приходится долго просить. После всех тех ужасов, с которыми мы столкнулись, мы не пренебрегаем никакими предостережениями. Однажды нас уже застигли врасплох. Это не должно повториться.

Чтобы занять время, я принимаюсь исследовать квартиру Ника. Открываю шкаф, трогаю костюмы, вдыхаю запах знакомого одеколона. Так я изучаю бытовую сторону его жизни. Сходясь, мы с ним очень быстро начинаем вести себя как супружеская пара, что одновременно и приводит меня в восторг, и пугает.

В нескольких кварталах от дома есть рынок. Там я покупаю продукты на деньги, которые обменяла в аэропорту. Благодаря ЦРУ я стала финансово независимой, и это не может не радовать.

Вернувшись в квартиру Ника и приготовив ужин, я сажусь перед телевизором, чтобы послушать выступление Кеннеди.

* * *

На следующие же сутки после нашего отъезда из Лондона, в семь часов вечера, Кеннеди обращается к гражданам. Он сидит за своим столом в Овальном кабинете, лицо суровое. По темпераменту он, чувствуется, человек спокойный, значит, несмотря на относительную молодость, его трудно выбить из равновесия. Рука, удерживающая штурвал, не дрожит. Я завидую американцам: у них устойчивый лидер – не то что Фидель с его пламенной риторикой и гневными эскападами. Когда я была моложе и боролась за радикальные перемены, мне импонировала такая ярость, но теперь я предпочитаю спокойствие Кеннеди, хотя и не могу простить его за произошедшее в заливе Свиней.

Дрожащей рукой я подношу к губам бокал и делаю глоток. Глаза прикованы к экрану. Когда президент говорит, что советские ракеты, установленные на Кубе, способны поразить и Флориду, и Вашингтон, холодок пробегает по моей спине. Кубинские военные базы подготовлены к нанесению ядерного удара по Соединенным Штатам и по другим странам мира.

В этой ситуации Фидель остается темной непредсказуемой фигурой. Ему как будто бы нравится сеять вокруг себя раздор и хаос. Какую цель он преследует, позволяя Советскому Союзу располагать такие объекты на заднем дворе Америки?

Советы разглагольствуют о том, как они якобы поддерживают Кубу: защищают беззащитную страну от военной мощи агрессивного соседа. Но на самом деле все это, несомненно, делается для того, чтобы подразнить американцев, посмеяться над ними. А Куба – просто удобный посредник, и не важно, сколько человеческих жизней повиснет на волоске.

И все-таки, когда Кеннеди осуждает Советский Союз за вмешательство в дела других государств, я не могу не думать о том, как ведут себя Соединенные Штаты и в какой степени Куба обязана им своим теперешним положением. Не только ли в том различие между двумя державами, что Москва действует дерзко, открыто пренебрегая мнением международной общественности, а Вашингтон – тайно, при помощи ЦРУ и других подобных организаций, и это позволяет ему сохранять моральный авторитет на мировой арене?

Лично я не вижу между этими политиками принципиальной разницы, и сейчас мне даже стыдно за мою связь с американской разведкой. Может быть, я должна считать себя соучастницей всего того, в чем повинны Соединенные Штаты? Иногда необходимость и отчаяние так меняют наш нравственный облик, что мы сами себя не узнаем.

По словам президента, все суда, плывущие на Кубу с оружием на борту, Америка будет подвергать карантину и отправлять обратно. (К счастью, он обещает не препятствовать кубинцам в получении гуманитарных грузов.) Позиция Вашингтона такова, что ядерный удар, нанесенный с территории Кубы по какой бы то ни было стране, является актом агрессии против США. Поэтому принято решение об укреплении военной базы в Гуантанамо. Оттуда эвакуируются жители, все приводится в состояние готовности к войне.

Кеннеди обращается к Организации американских государств с призывом воспринимать создавшуюся ситуацию как угрозу для всего полушария и к Совету Безопасности ООН с просьбой об экстренном совещании с целью принятия резолюции о вывозе ядерного вооружения с территории Кубы как об условии снятия карантина. Заключительные слова американского президента, адресованные Хрущеву и всему мировому сообществу, звучат решительно и свидетельствуют о твердом стремлении предотвратить войну. Но, опять же, образ доблестного американского президента, борющегося за мир во всем мире и экспортирующего демократию, плохо вяжется с тем образом США, который сложился у меня на основании моего жизненного опыта. Эта страна помогала Батисте, закрывая глаза на то, как он угнетает кубинское население.

Из всей речи Кеннеди я особенно болезненно восприняла слова, обращенные к кубинцам, которые будут слушать радиопередачу по секретному каналу. Каково сейчас моим соотечественникам, снова страдающим от прихотей двух противоборствующих держав? Кеннеди говорит, что американский народ глубоко скорбит о том, чем обернулась революция. В этот момент я вспоминаю о лжесудах и расстрелах, о семьях, разрушенных насилием. Мне не нужны соболезнования президента. Они не вернут к жизни моего брата, не спасут мужчин и женщин, погубленных политиками. Сейчас нам нужны не слова, а поступки. Американцы всегда готовы действовать, если затрагиваются их собственные интересы, но не выказывают такой прыти, когда в опасности кто-то другой.