Я думала, любовь к Кубе – это то, что будет мучить меня сильнее всего. Но, как оказалось, носить в себе гнев еще тяжелее, а избавиться от него невозможно. У любви бывают приливы, бывают отливы. Иногда она отступает, и ты слышишь только ее приглушенный рокот. Злоба же вонзает в твою душу когти и не отпускает тебя.
Вдруг я чувствую, что с меня достаточно. Не могу больше терпеть. Я встаю с элегантного дивана и выключаю телевизор.
* * *
Я просыпаюсь от поцелуя в щеку. Ник гладит меня по голове. Мне нужно несколько секунд, чтобы адаптироваться к окружению: подо мной кожаный диван, на мне шерстяной плед, в вашингтонской квартире Ника темно и тихо, пахнет его одеколоном с нотками сандала и апельсина.
Я резко сажусь и хватаю знакомую руку: ощупываю запястье, чувствую тонкие волоски, поднимаюсь выше. Ник без пиджака, рукава рубашки закатаны.
– Который час? – спрашиваю я и, найдя в темноте лампу, включаю свет.
– Поздно. Или рано – как посмотреть.
– У тебя усталый голос.
– Я действительно вымотался.
– Могу я чем-то помочь?
– Просто побудь со мной.
Ник берет меня на руки и поднимает с дивана. Мои пальцы перебирают его волосы, губы целуют его губы. В спальне, лежа на мягком матрасе, я вдыхаю запах простынь, который кажется мне таким знакомым, что хочется заплакать.
Я зла на окружающий мир, я испугана, я ужасно скучала по Нику. Сейчас эти три чувства тянут меня в разные стороны, грозя разорвать. Логика и сердце, дорогие мне люди и моя родина – я не знаю, чему и кому отдать предпочтение.
– Я люблю тебя, – шепчет Ник, задевая губами мочку моего уха. – Очень сильно.
В неподвижной темноте ночи, когда ядерная война стучится в дверь нашего убежища, я наконец-то отваживаюсь озвучить то, что так долго чувствовала:
– Я тоже тебя люблю.
* * *
Несмотря на безумие окружающего мира, в джорджтаунской квартире Ника мы налаживаем нечто напоминающее размеренную семейную жизнь. После обращения Кеннеди к населению Ник целыми днями работает со своими коллегами-сенаторами, с президентом и советниками, а к ночи возвращается домой уставший и взволнованный. Едим мы очень поздно, за столом разговариваем о политике.
После одного из полуночных ужинов я усаживаюсь в гостиной на диван с бокалом вина и, сделав глоток, спрашиваю:
– Как сейчас Кеннеди?
– Осторожен… – Ник качает головой. – Сейчас нам нужно рассуждать спокойно и хладнокровно. Президент это понимает. Он знает, как много поставлено на карту и во что нам обойдется неверное решение. Он за блокаду. Надеется таким образом выиграть время.
Переговоры легли тяжелым грузом на плечи Ника и других политиков, пытающихся решить проблему дипломатическим путем. Захотят ли Кастро и Хрущев проявить здравомыслие – пока вопрос.
– А как ты?
Я целую Ника в щеку и, обвив руками широкие плечи, прижимаюсь к нему; моя грудь чувствует его сердцебиение.
– Устал, черт возьми, ужасно устал.
Я забираю у него стакан скотча и ставлю на журнальный столик, а потом тянусь к галстуку и расслабляю узел. Положив голову мне на колени, Ник смотрит в потолок. Зубы стиснуты. Напряженные мышцы плеч, которые я массирую, говорят о бремени навалившихся забот.
Я тоже плохо помню, каково это – чувствовать под ногами твердую землю.
Теперь я каждый день разговариваю с Элизой. Она рассказывает, что в школе Марию учат падать на землю и прятать голову, поджимая руки и ноги. Родители напуганы. Это так нам знакомо – всепроникающее чувство незащищенности, страх перед будущим.
В газетах пишут о нехватке товаров, вызванной тем, что население делает запасы.
Поговаривают, что люди уезжают из Вашингтона, тем не менее жизнь вроде бы идет своим чередом. Проводив Ника на службу рано утром, еще затемно, я выхожу прогуляться и с удивлением наблюдаю за жителями города, спешащими на работу и в школу, как обычно – невзирая на опасность, нависшую над нами и грозящую в любой момент погубить мир. Деловитость вашингтонцев отчасти утешает: приятно видеть, что люди продолжают исполнять свои обязанности и даже стараются чему-то радоваться.
Из Лондона ничего не слышно. ЦРУ молчит. Вдобавок ко всем моим тревогам меня угнетает еще и неясность последствий того выстрела в моей квартире. С Ником мы о Рамоне не говорим. Ник сейчас весь мир держит на своих плечах – этого вполне достаточно.
А меня мучают ночные кошмары. Иногда мне снится мертвое тело моего брата, иногда – Рамона. Вероятно, он тоже был чьим-то братом или дорогим другом. Значит, убив его, я стала для кого-то тем же, кем Фидель стал для меня?
Веки Ника вздрагивают, глаза открываются и пристально смотрят, на губах легкая улыбка. Я тоже улыбаюсь.
– Ты же вроде бы устал?
– Не настолько.
Я снимаю с него галстук и начинаю расстегивать рубашку. Он вздыхает, чувствуя, как мои пальцы спускаются по его животу.
Сейчас он весь мой – со своими тревогами и болями, которые я стараюсь унять. Наверное, все это не должно слишком обнадеживать меня, но в преддверии конца света ложные посулы такого рода не кажутся тем, чего надо бояться.
Я заплачу по счету, когда придет время, ну а пока не жалею ни о едином моменте, проведенном вместе с Ником.
* * *
После обращения президента к гражданам прошло четыре дня. Четыре дня я с тревогой думала о том, уступит ли Советский Союз требованиям Кеннеди и вывезет ли ракеты, получу ли я известия от ЦРУ, помог ли им микрофильм, который я послала, и не явится ли в квартиру Ника полиция, чтобы меня арестовать.
Хотя война пока не началась, мы все ощущаем ее угрозу. Ник туманно упоминает о заседаниях исполнительного комитета Совета государственной безопасности и о переговорах с Советами. Но вообще мир, в котором он сейчас живет, для меня недоступен. Мне остается лишь смотреть, как дорого ему обходится жизнь в этом мире.
Пока он на работе, я тоже стараюсь себя чем-то занять. И все-таки слушать лекции в университете было несравнимо лучше, чем сидеть дома и ждать возвращения мужчины с работы. С ним вдвоем я бываю так счастлива, как, пожалуй, не была еще никогда, но в его отсутствие я остаюсь наедине со своими мыслями, и меня начинают одолевать сомнения.
С одной стороны, это глупо – в нынешней ситуации беспокоиться из-за житейских проблем, с другой – я не могу не беспокоиться, хоть и стараюсь запирать свои тревоги внутри себя. (Нику сейчас точно не до проблем наших взаимоотношений, и я стараюсь его ими не загружать.)
А сама все-таки переживаю.
Я не из тех женщин, которые довольствуются местом на периферии жизни мужчины (если такие вообще есть), и неопределенность нашего совместного будущего давит на меня сильнее, чем я ожидала. Неясность моей собственной судьбы тоже не радует. Моя нынешняя жизнь в Вашингтоне – это же не навсегда.
В декабре общество переместится на юг, в Палм-Бич. Вернется ли Ник в свой просторный дом на берегу, и если да, то ехать ли мне с ним? Если поеду, то смогу ли повидать сестер? Я очень скучаю по Элизе и Марии, немного даже по Изабелле, но родители – это другое дело. Простить мать я по-прежнему не могу: прошедшее время не притупило моей обиды.
Я поворачиваю на улицу, где стоит кирпичный таунхаус Ника, и, улыбнувшись прохожему, перехватываю из руки в руку сумку с продуктами. Не знаю, когда Ник вернется сегодня со своих совещаний. В любом случае ужин будет его ждать. Мои кулинарные навыки пока далеко не выдающиеся, и тем не менее я превратилась в домохозяйку, которой никогда не хотела быть.
Выуживая из сумочки ключи, которые Ник мне дал, я подхожу к дому. Потом поднимаю глаза и вижу человека, сидящего на ступеньках крыльца. В руке шляпа, лицо определенно знакомое.
Как я и предполагала, искать ЦРУ не пришлось.
Они нашли меня сами.
Глава 27
Глава 27
Обмениваться с мистером Дуайером любезностями не имеет смысла, да и не хочется. Мы формально здороваемся друг с другом, и он ждет, пока я слегка подрагивающей рукой открываю тяжелую деревянную дверь. Потом проходит за мной. Я ставлю сумки на круглый столик в передней.
– Думаю, вы представляете себе, как я удивился, узнав, что вы в Вашингтоне, проживаете в квартире нашего уважаемого и
В его голосе не слышно и тени удивления, но меня это нисколько не смущает.
– Что случилось в Лондоне? Вы нашли…
– Труп, который лежал в вашей квартире? Да, нашли. К счастью для вас, мы избавились от него, прежде чем кто-нибудь успел заподозрить неладное. – Его взгляд заостряется. – Как именно вам удалось убить кубинского агента, прошедшего специальную подготовку?
– Сама не знаю, – отвечаю я честно. – Наверное, мне просто повезло.
– К тому же он, вероятно, не воспринимал вас всерьез.
– И это тоже. Вы получили посылку?
– Да.
– Почему связной не явился в парк?
– Международное положение не позволило.
– То, что произошло в моей квартире…
– Вы все сделали правильно.
– Я убила человека.
– Это прискорбно, но иногда случается. Насколько я понял из ваших отчетов, вы уверены, что он обманывал нас, работая на кубинцев, и что именно он сдал Клаудию.
– Я действительно так думала, однако не собрала никаких доказательств…