– Нельзя ревновать к тому, кто сидит в тюрьме!

– Это не ревность, это тревога. За некоторыми беженцами с Кубы пристально наблюдают по причине их подозрительной активности на территории Соединенных Штатов. Эдуардо был в этих списках. Он связан с контрабандистами, которые ввозили в нашу страну оружие и взрывчатые вещества. Поговаривают, что эта группа планировала устроить в США несколько терактов и перевести стрелки на сторонников Кастро, чтобы таким образом нас пришпорить. Эдуардо был в гуще всего этого и может попытаться втянуть тебя, чего я, разумеется, не хочу.

Слова Ника не слишком удивляют меня, ведь я помню, как мы с Эдуардо ездили ночью за динамитом.

– ЦРУ ему доверяет, – возражаю я.

Ник смеется.

– ЦРУ не доверяет никому. Они используют Эдуардо, потому что у него есть связи, но при этом, уж будь уверена, следят за ним. И за тобой тоже.

– К чему ты все это говоришь? По-твоему, если он боролся за нашу страну, ему лучше там и оставаться?

– Нет, конечно. Просто я предпочел бы, чтобы он держался от нас подальше.

– Он был лучшим другом моего брата. Он сам мне как брат, мы выросли вместе.

– Знаю. Ты умеешь быть преданной, и я это ценю, но он твоей преданности не заслуживает. Он постоянно подставляет тебя под удар. Поэтому да, я с тревогой думаю о том, что будет, когда пленных выпустят. Когда он вернется в твою жизнь. – Немного помолчав, Ник продолжает: – Мы никогда об этом не говорили, но давай будем честными. Ты прилетела со мной сюда, потому что тебе пришлось уехать из Лондона, потому что мир был на грани катастрофы и потому что мы оба не могли ясно мыслить. Теперь все это позади. Так как мы будем жить дальше?

– Не знаю. На днях я говорила с Элизой. Она звала меня домой, говорила, что скучает.

– Ты бы хотела поехать в Палм-Бич?

– Только если с тобой.

* * *

В декабре, к началу сезона, мы возвращаемся в Палм-Бич. Ник отпирает свой огромный особняк, который я всегда воспринимала как наш общий дом. Полтора года он стоял закрытый. Все в нем осталось так, как я запомнила. Это своего рода музей наших отношений. Даже мои старые вещи по-прежнему висят в шкафу и лежат в комоде. Я благодарна Нику за то, что, пока я отсутствовала, он не пытался стереть меня из памяти. Значит, я занимаю важное место в его жизни и в его сердце.

Теперь, когда кризис позади, городок снова наводнили высокопоставленные лица, Уорт-Эвенью запестрел платьями от Лилли Пулитцер. Советскую агрессию удалось, по крайней мере на какое-то время, сдержать, и общество снова хочет развлечений: ужинов в «Та-бу» и обедов в гольф-клубе «Семинол».

Ник постоянно мотается в Вашингтон, а я, пока его нет, провожу время с сестрами. Восстановить привычное общение оказалось гораздо проще, чем я ожидала. С замужней Изабеллой мы встретились как ни в чем не бывало, хотя прошло столько времени. О свадьбе, на которую я даже не получила приглашения, мы обе стараемся не вспоминать. Что касается родителей, то с ними мы исполняем танец вежливого игнорирования и избегания друг друга, и получается у нас на удивление хорошо. С Марией я вижусь в гостях у Элизы и Изабеллы. Когда я не с сестрами, то загораю на веранде дома Ника. Все это – новый вариант моей старой жизни. За несколько дней до Рождества Ник возвращается из Вашингтона, и мы проводим большую часть его каникул, сидя в обнимку перед наряженной елкой с горой подарков, которые мы приготовили друг для друга. Семейный уют снова и утешает, и пугает меня.

– Когда-нибудь мы поедем на Рождество в Коннектикут, – мечтательно говорит Ник, накручивая на палец прядку моих волос.

– Разве там в это время не холодно? – спрашиваю я, хотя холод – не единственное, что меня смущает.

Ник смеется.

– Вот уж не поверю, что ты боишься мороза! Да, там холодно, зато все покрывается снегом. Хотя бы раз в жизни ты должна увидеть белое Рождество.

Доведется ли нам еще раз встретить этот праздник вместе? Мне страшно загадывать. Дуайер пока молчит, но я чувствую, что это до поры до времени. День моей встречи с Фиделем как будто бы уже обведен карандашом у меня в календаре. Мое будущее решено.

На само Рождество Ник едет к своей семье, а я беру одну из его машин и отправляюсь в Майами, в Корал-Гейблз, к Элизе. Она устраивает у себя большой праздник – в том числе чтобы отметить завершение переговоров между Кубой и Соединенными Штатами.

Мы с Ником об этом не говорили, но я еду к сестре еще и потому, что Фидель наконец-то отпустил пленных. Эдуардо возвращается.

* * *

Я стою у Элизы в гостиной и разглядываю мишуру на елке. Вдруг знакомый голос, которого я давно не слышала, произносит мое имя:

– Беатрис!

Эдуардо делает шаг мне навстречу, потом еще один. Он хромает. К тому же осунулся. Но в целом выглядит гораздо лучше, чем я ожидала. Мой отец вернулся из тюрьмы тоже с таким же опустошенным взглядом, хотя пробыл в заключении всего лишь около недели. А Эдуардо восемнадцать месяцев.

Если не считать потери веса, то он не сильно изменился с нашей последней встречи. По-прежнему красив. По-прежнему Эдуардо.

Я сглатываю слезы, стоящие комом у меня в горле.

Тяжесть направленных на нас любопытных взглядов давит. Слыша шепоток, пробегающий по гостиной, я краснею. У меня дурная слава. Будучи любовницей известного политика, по слухам, я еще и состою в связи с одним из участников операции в заливе Свиней. К завтрашнему дню сплетни о нас разлетятся по всему городу.

Эдуардо ничего не говорит, да и не нужно. Время не ослабило связь между нами. Наша дружба по-прежнему важнее родственных связей.

Я киваю, по выражению глаз и по наклону головы поняв, о чем он меня спрашивает.

Мы выходим из гостиной и идем в кабинет Хуана. Эдуардо закрывает за нами дверь.

Я спешу сесть на диван, пока дрожащие ноги не подкосились. Я знала, что Эдуардо здесь будет. Затем и приехала, чтобы его повидать. Но мне и в голову не приходило, что наша встреча так меня потрясет.

– Хорошо выглядишь, – говорит он. У меня сжимается сердце. – Красива, как всегда.

Его слова ранят, и я почему-то чувствую, что он намеренно причиняет мне эту боль.

– Я думал о тебе. Каждый день, пока сидел в этой чертовой яме. Всем про тебя рассказывал. Беатрис Перес… Сахарная королева… Такая прекрасная, что даже поверить трудно…

– Как это было? – спрашиваю я, ощущая у себя внутри отголоски его страданий.

– Думаю, тебе незачем об этом знать. Или ты мало трупов видишь во сне?

– Как это было? – повторяю я.

С каждым словом, которое он в меня швыряет, мой голос становится сильнее. Я вбираю в себя его боль, она нарастает во мне. Может быть, за все эти ночи, проведенные в объятиях любимого, я стала слишком самодовольной, потеряла хватку? Неужели Куба и ее будущее отодвинулись для меня на второй план?

Эдуардо отворачивается от меня и подходит к одному из книжных шкафов, стоящих по обе стороны от внушительного письменного стола Хуана. Мужу моей сестры наш отец наверняка передаст управление своей компанией, чтобы тот, когда придет время, уступил место Мигелю. Сахарную империю Пересов должен был унаследовать Алехандро, но не захотел, а потом его убили. Теперь она достанется моему зятю.

Для моего отца сахар – страсть, которой я никогда не разделяла. Я всегда понимала, сколько вреда это производство причинило Кубе и ее народу. А отец, очевидно, ставит на первый план другие практические соображения.

– Там было как в аду, – наконец отвечает Эдуардо, по-прежнему стоя ко мне спиной. – Едва мои ноги ступили на песок того пляжа, я сразу же пожалел о глупом геройстве, которое толкнуло меня на такую глупость. Я мог остаться здесь, пить шампанское и танцевать с милыми девушками, ищущими мужей. – Он резко поворачивается. Его губы кривятся в ухмылке, глаза бегают по мне, осуждая меня за то, что я пила шампанское и танцевала, пока он истекал кровью. – Чертовски бестолковая трата жизни! – бормочет Эдуардо, обращаясь скорее к самому себе, чем ко мне. – Они понимали, – продолжает он. – Американцы. С самого начала они должны были понимать, что нас слишком мало, что мы недостаточно вооружены, что нам не справиться без их участия, что той поддержки, которую мы получили, слишком мало. Они бросили нас. Спрашивается, зачем? Чтобы избавиться от иммигрантов, мутивших воду в Южной Флориде. Чтобы сохранить свою нелепую репутацию в глазах международной общественности. Можно подумать, весь остальной мир не знает, на что они способны и чему на самом деле преданы, насколько выше ценят собственные интересы, чем интересы других народов. Как это было? – произносит Эдуардо, передразнивая меня. – Сама знаешь как. Тебе известно, что Фидель делает с заключенными.

Мне действительно известно. Эдуардо продолжает:

– Нам, пожалуй, пошло на пользу то, что за нас торговались. Мы по крайней мере чего-то стоили. Сначала он хотел тракторы, потом деньги. Много денег. Я, конечно, должен быть благодарен: за меня заплатили, не дали мне умереть там. Кеннеди и его всесильные друзья-политики спасли мою жизнь.

Вот оно! Надвигается, как шторм. Я узнаю эту злость, узнаю эту опасную безудержную ярость, которая пробивает себе путь наружу. Она так свойственна Эдуардо.

И мне.

– До чего ценных союзников мы приобрели в лице американцев! Они говорили нам: «Высадитесь на пляже – маршируйте прямиком в Гавану. Люди будут выходить из домов и присоединяться к вам. Вы станете для них освободителями, как в свое время Фидель и его сторонники». – Эдуардо фыркает. – Можно было сообразить, что это звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой. «Все небо будет в самолетах! Подкрепление мы вам дадим такое, какое вам и не понадобится!» Очередное пустое обещание… Нам следовало догадаться. А мы, дураки, поверили. Понадеялись на лучшее.