Неужели Эдуардо смотрит на меня как на одну из них? Я стала для него американкой, потому что люблю американца? Он считает, будто я предала свой народ?
– Когда Фидель и его лакеи нас схватили, нам связали руки и погнали, как скотину на убой.
Значит, новая власть не удовольствовалась тем, что отняла у нас нашу страну, а решила забрать еще и гордость. Сломить наш дух.
– Каждому пленному назначили цену, как будто мы движимое имущество. Тех, у кого нет связей, оценили в двадцать пять тысяч долларов. Я, наверное, был очень дорогой.
– Эдуардо, – говорю я, и мое сердце разрывается от горечи.
– Он знал?
Этот вопрос и это осуждение во взгляде заставляют меня съежиться.
– Не знаю.
– Потому что не хочешь знать. И это, пожалуй, уже само по себе все объясняет.
– Мы расстались. После вашей высадки я с ним порвала. Твоя злоба мне понятна. Думаешь, я не злилась, представляя себе, в каких условиях вы там застряли? Я хотела поехать с тобой. Хотела сражаться. Это и моя борьба!
– Тогда сыграй свою роль. Сейчас не время стоять в стороне. Нельзя говорить о преданности Кубе, лежа в постели с одним из тех, кто заварил эту кашу. Выбирай, кому ты предана: ему или своему народу. Кубе. Если ты от него ушла, то почему у тебя на руке его браслет? Ты ушла, но вернулась, так?
– Что, по-твоему, я должна сделать?
– Не знаю, Беатрис. Ты всегда жаловалась, если мы не брали тебя с собой. Рвалась участвовать в борьбе с нами на равных, хоть ты и женщина. Ну так вот он – твой шанс. Ты спишь с одним из самых влиятельных сенаторов, с человеком, к которому прислушивается сам президент. Используй это.
– Опять ты предлагаешь мне заниматься проституцией ради нескольких голосов в сенате, ради новой политики в отношении Кубы?
– Люди, преданные делу, идут и не на такое, – резко отвечает Эдуардо, и его взгляд темнеет.
– Эти полтора года тебя изменили.
– Ты удивляешься?
Ко мне опять подкатывает чувство вины. Я занималась с Ником любовью, пока Эдуардо воевал, пока сидел в тюрьме. Наверное, теперь я его должница.
– Чего ты хочешь от сенатора Престона?
– Того же, чего и от них всех: чтобы положили этому конец.
Однажды я сама пыталась убедить Ника в необходимости направить американские силы против Кастро. Теперь, слыша такое требование от Эдуардо, я понимаю: мы по-прежнему полагаемся на американцев, а это, как выяснилось, ни к чему хорошему не приводит.
– Не лучше ли нам управиться самим? – спрашиваю я.
– Это вряд ли возможно. Наш провал только помог Фиделю, дал ему больше власти. Он и раньше был ужасным врагом, а теперь стал еще сильнее. Его поддерживают Советы. Куда нам тягаться с ним без столь же мощной поддержки?
– Я продолжаю сотрудничать с Дуайером.
– Этого уже недостаточно. Шпионаж для нас – пройденный этап. Как и покушения на Фиделя. Если он умрет, его место займет кто-нибудь другой: брат или Че.
– Но Алехандро убил Фидель. Или ты забыл?
– Ты дура, если считаешь, что дело только в твоем брате, в твоих личных обидах. Ими все не исчерпывается, Беатрис.
– Мне это известно. Только не строй из себя альтруиста, который думает исключительно о спасении Кубы и ни с кем не хочет поквитаться. Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы в такое поверить. Ты хочешь увидеть, как они будут страдать за то, что причинили тебе.
– Поздравляю! Ты меня раскусила! – язвит Эдуардо.
– Раньше мы дружили. Я о тебе беспокоилась. А теперь мы больше не друзья?
Он смеется.
– Друзья? По-моему, все несколько сложнее. Я любил тебя.
– Но я не…
– Не отвечала мне взаимностью?
– Я не понимала, – бормочу я, спотыкаясь, – что у тебя ко мне такие чувства. Что для тебя наши отношения настолько серьезны. Я думала…
– Я полюбил тебя еще в детстве.
Мои глаза смотрят на него изумленно.
– Ты ничего не говорил! У тебя всегда было полно женщин.
– Я думал, мы никуда не можем деться друг от друга. Я пока повеселюсь, а потом мы поженимся, когда оба созреем. Начнем вместе новую жизнь. Но появился твой сенатор. Признаюсь: я недооценивал опасность. Не предполагал, что ты влюбишься в такого мужчину. А ты влюбилась и однажды причинишь ему боль. Это обязательно произойдет, ведь какой бы сильной тебе ни казалась твоя любовь, вы друг другу не подходите. Вы хотите разного и никогда не сможете быть счастливы. Он амбициозный политик, и рано или поздно ему понадобится «правильная» жена.
– Я знаю.
Бессмысленно спорить. Бессмысленно отрицать правду.
Внезапно лицо Эдуардо меняется. Он становится почти таким, каким я его запомнила.
– Ты могла бы… Ты когда-нибудь…
– Не знаю, – честно отвечаю я на вопрос, который прочла в его голосе и взгляде.
– А теперь?
Я молчу, и этого, наверное, достаточно. Он грустно улыбается.
– Если бы все было иначе, если бы мы жили в Гаване, если бы Фидель не пришел к власти… Слишком много «если».
Все в жизни в конечном счете подчиняется времени.
– Наверное, так мне и надо, – продолжает Эдуардо. – Однажды женщина должна была разбить мне сердце. Лучше тебя с этим никто бы не справился.
– Мне очень жаль.
Он качает головой.
– Не о чем жалеть. Я уйду. – Несколько секунд он молчит. В его глазах мелькает сожаление. – Будь осторожна, Беатрис. Ситуация если когда-нибудь и улучшится, то сначала наверняка ухудшится.
Предостерегающие слова звучат как прощание.
– Что ты теперь намерен делать?
– Продолжать бороться, разумеется.
Эдуардо сокращает расстояние между нами, и его губы на мгновение касаются моего лба, после чего он сразу же меня отпускает.
– Ты придешь?
– Куда? – спрашиваю я.
– На церемонию в честь нашего возвращения, которую Кеннеди устраивает здесь, в Майами, на стадионе «Апельсиновая чаша»?
Я качаю головой. Он улыбается, опять становясь похожим на прежнего Эдуардо.
– Понимаю. Будь моя воля, я бы тоже не участвовал в этом фарсе. До свидания, Беатрис.
– До свидания, – повторяю я, как эхо, и провожаю его взглядом.
Он оставляет меня одну в кабинете Хуана. По моему лицу катятся слезы, вызванные чувством, которому я не могу подобрать названия.
Глава 30
Глава 30
После освобождения из плена Эдуардо почти не показывается в свете, и это меня не удивляет. Его имя по-прежнему у всех на устах, вся женская половина Палм-Бич стосковалась по нему, участие в событиях на Плайя-Хирон добавило его образу таинственности. Людям, которые плохо информированы, наша беда представляется чем-то романтическим. В их глазах Эдуардо превращается в эффектную фигуру.
Я поступаю в университет в Майами. К счастью, мне засчитывают те курсы, которые я прослушала в Лондоне. Обучение я могу оплачивать сама, на деньги от ЦРУ. Мне приятно снова оказаться на студенческой скамье, хотя и немного странно обсуждать в академической обстановке то, что играет такую важную роль в моей личной жизни.
Выставлять себя на всеобщее обозрение мне не нравится, поэтому на вечеринки я не хожу. Когда Ник не в Вашингтоне, провожу дни и ночи с ним, а в его отсутствие общаюсь с сестрами. Соблюдать секретность необходимости нет. Я уверена: весь город знает, что я живу здесь с сенатором Престоном. Наверняка не осталось незамеченным и то, что с праздника в доме Элизы Эдуардо и я исчезли одновременно. О его возвращении и о нашем объяснении в кабинете Хуана мы с Ником не разговаривали. Мы виртуозно избегаем того, о чем не можем говорить: стараемся не упоминать о будущем и о напряжении между нашими странами, не замечать внешнего давления на наш частный мирок.
По окончании сезона я не еду с Ником в Вашингтон, а остаюсь в его доме в Палм-Бич. Там встречаю лето, а потом и осень. Я любовница, которую посещают по выходным, праздникам и в дни парламентских каникул.
По утрам я гуляю по пляжу. Иногда встречаюсь с идущей в школу Марией на полпути между нашими домами. Родители молчат, хотя, вероятно, не одобряют этих наших встреч, считая, что я дурно влияю на младшую сестру. Может, они не протестуют из любви ко мне, а может, из страха перед Ником. Восстановить мою репутацию он не в силах, но, благодаря положению, которое он занимает в обществе, старая гвардия хотя бы не нападает на меня открыто.
Сегодня утром, возвращаясь с прогулки, я вижу на веранде мужчину. Когда я его узнаю, у меня сжимается сердце, и ноги едва не подкашиваются. В годы моего детства наши с ним отношения были гораздо проще. Я смотрела на него как на самого важного человека в мире, старалась радовать его, хотела, чтобы он мною гордился.
– Не ожидала тебя здесь увидеть, – говорю я, сглотнув ком в горле.
– Мне захотелось с тобой встретиться, – отвечает отец, и его голос кажется мне более грубым, чем я запомнила.
– Зачем?
До сих пор родители не делали никаких попыток со мной связаться. Мы не виделись и не разговаривали два года.
– Затем, что я беспокоюсь. Все говорят, что ты живешь здесь с Престоном.
– Живу.
– Пожалуй, я не удивлен.
– Потому что всегда знал, что я плохо кончу?
– Потому что ты всегда поступала, как тебе вздумается, мало заботясь о мнении окружающих.
– Попробую угадать: ты обвиняешь меня в безрассудстве и импульсивности?
– Отнюдь. Эти твои качества мне нравятся. Правда, общество, к сожалению, не всегда смотрит на вещи так же, как мы. Будь ты мужчиной, тебя хвалили бы за смелость и амбициозность. Будь ты женщиной, но на Кубе, твое поведение воспринималось бы как простительные причуды красавицы, которой сумасбродство по карману. Однако мы не на Кубе, и хоть ты по-прежнему Перес и останешься Перес навсегда, здесь твоя фамилия уже не значит того, что значила там. Здесь мы должны делать больше, работать усерднее, продвигаться вперед… Иначе нас затопчут. Эта страна не рада нашему приезду, о чем не перестает нам напоминать. Излишества, чудачества, потакание своим прихотям – мы уже не можем себе этого позволить. Люди, которые нас окружают, глупы и опасны.