– Ты боишься, что я опозорю фамилию.
– Я боюсь за
– Я не Алехандро. Со мной ничего не случится.
– А ты не думала, что до меня, возможно, доходят слухи о том, как ты рискуешь? Что о тебе уже шепчутся не только в Палм-Бич?
– Я думала, ты больше не интересуешься политикой.
– Ты думала неверно. Политика и бизнес неразделимы. Просто сейчас я стал осторожнее в выборе друзей и союзников. Жаль, о тебе нельзя сказать того же.
– Ты против моих отношений с Ником.
– Я против твоих отношений с сенатором Престоном, но речь не о том. Эта связь тебя хотя бы не убьет.
– Ты хочешь, чтобы я держалась подальше от Кубы.
– Да.
– Почему?
– Потому что слухи, дошедшие до меня, почти наверняка дошли и до него. Потому что у него повсюду шпионы, которые сообщают ему обо всех потенциальных угрозах. Он очень опасный человек. Однажды я его недооценил, и это дорого мне обошлось.
– Раньше ты считал его дураком.
– Сейчас я считаю, что если кто-то и глуп, то это власти Соединенных Штатов, которые сделали его своим врагом. От этого он стал еще опасней, чем когда бы то ни было.
– Он убил Алехандро.
– Да, вероятно.
– Как ты можешь с этим жить? Ты даже не пытаешься отомстить за родного сына!
– Когда-нибудь ты поймешь, что месть себя не окупает. Приятно ли мне было бы видеть, как Фидель летит в пропасть? Конечно. Но какую цену мне придется за это заплатить? Чего еще лишиться?
– Я слишком далеко зашла, чтобы поворачивать. Я должна попробовать. Неужели ты не понимаешь?
Отец вздыхает.
– Понимаю. И тем не менее тревожусь. Будь осторожна. Доверяй только проверенным людям. Те, кто нам сейчас помогает, в конечном счете совсем не о наших интересах пекутся. Если им это будет выгодно, они без колебаний подставят тебя под удар. А ты… Что бы ни случилось, ты Перес. Твоя мать… – его голос обрывается. – С твоим братом я уже допустил немало ошибок. Ты себе не представляешь, как я о них жалею. Я не согласен с маминой точкой зрения на произошедшее. Да, я позволил ей услать тебя в Испанию, но лишь затем, чтобы ты больше не связывалась с ЦРУ, чтобы была в безопасности. А не затем, чтобы перестала чувствовать себя частью нашей семьи. Этого я не хотел никогда. Ты моя дочь, ты Перес. Мое состояние, моя фамилия – все это твое.
– Спасибо, – говорю я со слезами на глазах.
– Поскольку я твой отец и знаю тебя, мне ясно, что ты делаешь то, чего не можешь не делать. Береги себя, Беатрис.
– Хорошо, – отвечаю я шепотом.
– Если тебе удастся увидеть наш дом…
Отцовские глаза влажнеют, и я вдруг поражаюсь тому, как он постарел и как это несправедливо, что в пожилом возрасте ему приходится начинать все сначала. Ветер революции развеял труд всей его жизни. Отнял у него состояние, которое он должен был передать своему сыну, – как и самого сына.
– Я не могу поехать с тобой и не могу сам тебя защитить, но если в Гаване ты попадешь в беду…
Мой отец раскрывает мне очередной секрет семьи Перес.
* * *
26 ноября 2016 года
ПАЛМ-БИЧ
Вешая телефонную трубку, она улыбается. В разговорах со старыми друзьями, бывшими возлюбленными и членами семьи есть нечто особенное: ощущение того, что тебя знают, что не все слова нужно говорить, не все чувства обязательно объяснять – тот, кто на другом конце провода, и так понимает тебя, даже если вас разделяют многие мили. Несмотря на все различия и разногласия между нею и Эдуардо, в конце жизни они по-прежнему любят и уважают друг друга. В преклонном возрасте человеку очень нужно то, что способно лечить старые раны.
К тому же они соотечественники.
Они семья.
В довершение приготовлений к празднику она надевает бриллиантовые серьги, купленные много лет назад по случаю получения диплома юриста. Отражение в зеркале ей нравится.
Вдруг ее сердцебиение учащается: телефон звонит опять. Ее приглашают на импровизированное торжество, которое должно было состояться уже очень, очень давно.
Наверное, это нехорошо – праздновать смерть человека, хотя бы даже Фиделя. Стоит ли искушать судьбу, радуясь тому, что кто-то пал в неравном бою со временем, а ты пока еще держишься? С другой стороны, этот праздник будет скорее похож на поминки – нет, не по Фиделю, разумеется, а по всему тому, что он разрушил. Пускай жертвы упокоятся с миром, ведь злодея наконец-то настигло своеобразное правосудие – не такое, конечно, какого она для него хотела, однако жизнь не всегда дает то, чего хочешь. Время все улаживает по-своему, его логика непостижима для человека.
Она выходит в ночь.
Глава 31
Глава 31
Письмо приходит в ноябре, когда дни становятся короче, а воздух прохладнее и Палм-Бич готовится к новому сезону – к наплыву Кеннеди и прочей знати, стальных магнатов и кинозвезд.
В роли гонца выступает сам Эдуардо. После нашей последней встречи прошло несколько месяцев. За это время он восстановил здоровье, загорел, стал крепче, мускулистее.
– Плохие новости? – спрашиваю я, взглянув на его мрачное лицо.
– Престон здесь?
– Нет, в Далласе, с президентом.
Эдуардо замирает.
– То есть как в Далласе?
Я не знаю, можно ли мне ответить на этот вопрос. С одной стороны, цель поездки Ника вроде бы не секрет, с другой – подозреваю, что Эдуардо – последний человек, которого он хотел бы посвятить в свои планы.
– У демократов в Техасе проблемы. Кеннеди отправил Ника их решить. У него там старый гарвардский друг, который способен помочь.
Эдуардо молчит.
– А в чем, собственно, дело? – спрашиваю я.
– Дуайер не смог приехать сам и попросил меня передать тебе в руки вот это письмо.
Слегка соприкоснувшись с Эдуардо пальцами, я беру конверт, распечатываю его, разворачиваю листок бумаги и читаю: «Ваш момент настал».
Сердце стучит, я поднимаю глаза.
– Тебя отправляют в Гавану. Через четыре дня. Мы отвезем тебя туда на корабле.
– А чем, по-твоему, я занимался эти несколько месяцев? Я не собираюсь останавливаться только потому, что Фиделю однажды хватило трусости бросить меня в тюрьму.
– Я думала, после Плайя-Хирон ты…
– Сдамся? Вернусь к прежней беспорядочной жизни?
– Не захочешь больше рисковать.
– Какое мне дело до риска? Разве я еще не все потерял?
– По-моему, нет. Есть люди, которые о тебе беспокоятся. Твои родители…
– А ты?
– Я твой друг, – отвечаю я осторожно.
Эдуардо вздыхает.
– Ах, Беатрис. Иногда я не могу понять, думаешь ли ты, будто обманываешь меня, или знаешь, что обманываешь себя. – Он кивком указывает на записку. – Я заберу тебя в шесть утра двадцать шестого числа.
Я ждала этого. Визит отца подсказал: мой час пробьет уже скоро. И вот он пробил. Теперь я должна что-то сказать Нику. Должна попрощаться с сестрами, с семьей, причем, вероятно, навсегда: я могу оказаться за решеткой, как Эдуардо, или меня найдут мертвой на улице, как Алехандро.
Внезапно мне начинает казаться, что четыре дня – это совсем мало.
Эдуардо идет к двери. Взявшись за ручку, оборачивается и с неожиданной мягкостью в голосе говорит:
– В Далласе на Кеннеди было совершено покушение. – У меня останавливается сердце. – В них с женой выстрелили, когда они ехали в автомобиле.
– Он… – я не могу договорить, волнуясь, конечно, не только за президента, но и за Ника.
Нет, Ник не мог быть в президентском кортеже, он отправился в Даллас с другой целью. На секунду я теряю равновесие. Эдуардо протягивает руку, чтобы меня поддержать:
– Кеннеди в больнице. Включи телевизор. Мне жаль. Больше я ничего не знаю.
* * *
Я сижу в гостиной перед телевизором, ожидая новостей о президенте. Телефон молчит. Вдруг раздается стук в дверь. Я открываю и, к своему удивлению, вижу Марию: на ней школьная форма, глаза красные, заплаканные.
– Почему ты не на занятиях? – спрашиваю я, впуская ее.
– Ушла.
– Ушла? Из школы нельзя просто так уйти. О тебе будут волноваться. Нужно обязательно предупреждать…
– В него стреляли, – говорит Мария. – Стреляли в президента.
Ее глаза наполняются слезами, и я вспоминаю ту ночь, когда мы вместе ждали результатов выборов. Она была так воодушевлена, держала блокнот и карандаш наготове, чтобы записывать предварительные итоги… Я знаю, как чувствует себя молодой человек, когда надежды рушатся и кажется, будто все в мире утратило смысл.
– Мария, мне очень жаль! – говорю я, и мы обнимаемся.
Взглянув на заплаканное лицо младшей сестры, я переношусь в другое место и другое время. Передо мной мелькают образы. Вернувшись в то судьбоносное утро, когда мы покинули Гавану, я вижу неуверенность в глазах Марии и страх в собственных, меня снова одолевает тогдашнее чувство бессилия.
Может, это глупо – считать, будто мы сами распоряжаемся своей судьбой?
– Президент поправится?
– Не знаю, – говорю я. – Серию «Как вращается мир»[6] прервали выпуском новостей. Сказали, что на президента было совершено покушение и он доставлен в больницу. Сейчас опять идут новости, но о его состоянии пока не сообщают. Давай посмотрим телевизор вместе.
Звонит телефон. Я бегу в гостиную и снимаю трубку.