– В жизни может наступить такой момент, когда ты впадешь в отчаяние, растеряешься и не найдешь другого выхода, кроме как совершить немыслимое. Или твоя любовь к кому-то будет столь велика, что ты будешь готова нарушить любые границы.

Квини сразу подумала, что тут и ждать нечего: наблюдая, как угасает Мирабель, именно таким мыслям она и была подвержена.

– Даже не смей, – сказала Мирабель. Она всегда понимала Квини как никто другой.

Слова Мирабель оказались пророческими. Любовь сестер к Руби была столь велика, что они уже были готовы переступить черту и использовать запрещенное заклинание. А за этим решением последовала целая цепь самых непредвиденных событий.

Уже почти шесть, и Квини испытывает ужас, зная, что у нее нет никакого альтернативного плана, который можно было бы предложить Харону. Он придет, чтобы забрать хекканский [74] жезл Исиды, но у Квини его нет, как нет и равноценной замены. Остается только молить о пощаде, чтобы ей дали дополнительное время. Темный колдун страшен, но, говорят, справедлив. Сдерживающий свое слово вправе ожидать того же от тех, с кем он заключает сделку.

Что такого ужасного может случиться? – гадает Квини.

Но она не успевает с этим разобраться, потому что свет на потолке начинает мигать, а затем гаснет. Тьма сгущается в самой себе подобно магниту, притягивающему миллионы черных металлических стружек. Чернильно-темный воздух становится плотным словно сироп, забиваясь в рот и нос Квини, и она начинает задыхаться, паниковать, чувствуя, как тьма закладывает уши, просачивается в самую ее душу. Эта клаустрофобия становится все более невыносимой, по мере того как тьма из жидкого состояния преобразуется в твердое, давит на Киви, словно вокруг нее смыкаются пещерные стены.

А потом тьма заговорила с нею:

– Квини…

Голос этот, произносящий ее имя, похож на змеиное шипение.

Квини слышала, что Харон может принимать форму змеи с раздвоенным жалом. При этом никто не знает, как он выглядит на самом деле. Известно лишь, что он проявляет себя во тьме, и, возможно, он и есть тьма.

Страх звенит в Квини словно колокол, звенит одной протяжной нотой, уходящей в вечность. Никогда прежде Квини не чувствовала себя такой беззащитной.

Тяжело сглотнув, она чувствует, как язык прилип к небу:

– Харон.

Квини ждет, когда паромщик снова заговорит с нею, но он молчит. В лаборатории стоит гробовая тишина. Такого никогда прежде не было, ведь подвал является частью особняка, а значит, и продолжением сестринства. Так же как и его обитательницы, дом обычно выражает свои эмоции, глухо стеная или издавая театральные вздохи. Он может бормотать во сне, сетовать и жаловаться, как болят его старые косточки – все эти трубы, что давно перестали исправно работать. Дом чихает, хрипит, кряхтит и гудит и уж точно не сдерживается в выражении чувств.

Тишина разрастается как черная дыра, заглатывая все вокруг себя. Такое ощущение, что подвал отделился от дома, и теперь Квини с ее лабораторией сносит вниз по течению реки Стикс – это паромщик Харон перевозит ее из мира живых в царство Аида.

Стоило Квини подумать об этом, как она почувствовала на языке какой-то холодный предмет. Давясь, Квини выплевывает его в руку. Это что-то круглое, металлическое, холодное, как лед. Пальцы ее немеют, и она вдруг понимает, что это монета – плата за перевоз мертвого тела в потусторонний мир.

– Значит, у тебя нет того, что ты мне обещала. – Голос материализуется отовсюду и ниоткуда одновременно, так что трудно понять, где находится говорящий.

Квини медленно поворачивается, стараясь оказаться лицом к Харону.

– Возникли некоторые осложнения, – говорит она дрожащим голосом. – Я полагала, что к сегодняшнему дню смогу достать этот предмет, но не получилось. Обещаю, что скоро он будет у меня, – с отчаянием прибавляет она.

– Скоро? – насмешливо переспрашивает паромщик.

– Да, обещаю. Просто дай мне еще несколько дней. – У Квини дрожат поджилки, сердце бешено стучит, словно кто-то подгоняет его, щелкая хлыстом. Голова легкая, словно сознание парит само по себе, покинув тело.

– Ты должна быть наказана.

Квини болезненно морщится и тяжело сглатывает:

– Да, понимаю.

Неужели все? Сейчас он убьет ее.

И вдруг издалека, за много-много галактик отсюда, кто-то зовет Квини. Она не сразу понимает, что происходит. О, это же голос Персефоны. Девочка спускается по лестнице в подвал и все время повторяет ее имя.

Квини холодеет. Нет. Нет. Нет. Нет.

Тьма улыбается, Квини даже ощущает, как губы говорящего смыкаются вокруг нее.

– Эта девочка… – говорит голос.

– Нет, – вырывается у Квини. Она оказалась даже слишком резка, чем может сейчас себе позволить.

Квини представляет Персефону с ее детским личиком, с закрученными в штопор кудряшками – потерянный ребенок, старающийся понравиться старым ведьмам. Квини не знает почему, но с самого первого мгновения, когда Персефона появилась на пороге их дома, чтобы бороться за них, она запала в сердце Квини.

Квини старается говорить мягче, она умоляет:

– Только не эта девочка. Назови свою цену. Я готова отдать все, что угодно, кроме этой девочки.

Но разве можно спорить со тьмой?

– Это и есть мое наказание. Времени у тебя до полуночи в канун Всех Святых, ты должна отдать мне жезл. Но если ты не сдержишь обещание, я заберу девочку.

Раздается щелчок, и на запястье Квини защелкивается пульсирующий пурпурный браслет из горячего света.

– У тебя в запасе сто один час, – говорит Харон. – А браслет будет служить тебе постоянным напоминанием о том, что время истекает.

36

36

Среда, 27 октября Вечер, остался сто один час

– Квини, – зовет Персефона. – Вы здесь?

Лестница тут совсем узкая, ступени крутые, и Персефона с трудом находит опору под ногами, чувствуя себя воздушным шариком, который вот-вот улетит. Она привыкла к нормальному освещению, но в подвале используются ртутные лампы, которые неуверенно мерцают и трещат.

– Квини! – снова зовет Персефона.

Под ногами поскуливает Рут Бейдер Гинзбург, словно хочет убраться отсюда поскорее. Вероятно, собака все еще нервничает, наслушавшись звона разбиваемой о стену посуды в комнате гнева.

Персефона уже жалеет, что решила спуститься сюда одна. Отведя душу в комнате гнева, она попрощалась с Иезавель, сказав, что провожать ее не надо. Выйдя на улицу, она увидела дверь в подвал и решила навестить Квини, если, конечно, та уже вернулась со своей важной встречи.

Персефону слегка пошатывает. Метание предметов о стену лишило ее сил. Похоже, весь последний год она держалась исключительно на праведном гневе, а теперь, избавившись от него, Персефона подобна надувной фигурке возле автосалона, что приходит в движение исключительно под напором ветра.

Когда они наконец спустились, Рут Бейдер Гинзбург начинает скулить, и девочка подхватывает ее на руки и тянется к двери, чтобы постучать. От соприкосновения с дверью костяшки ее пальцев мгновенно леденеют, из подвала слышатся какие-то голоса. Персефона прикладывает ухо к двери: первый говорящий точно Квини, голос ее собеседника доносится откуда-то издалека, и вообще он какой-то странный, словно это смесь кота со змеей, а еще похожие звуки издает проколотое колесо, из которого медленно выходит воздух. В любом случае, от этого шипения руки девочки покрываются мурашками. Она уже собирается уйти, как вдруг дверь распахивается.

На пороге в полной темноте стоит Квини, пот течет с нее ручьями, словно она пробежала марафон.

– Какого черта ты тут делаешь? – кричит Квини, глаза у нее огромные, безумные.

– П-простите, – заикаясь, говорит Персефона и начинает пятиться, а Рут Бейдер Гинзбург издает рычание.

– Кто разрешил тебе спускаться в подвал? – властным голосом спрашивает Квини.

Старуха почему-то гневается, но причина такого эмоционального всплеска непонятна. Непрошеный визит здесь ни при чем.

– Я просто хотела…

От растерянности Персефона не может подобрать слова, поэтому она вытаскивает сделанную в библиотеке распечатку. Она пытается развернуть ее, чтобы показать Квини, но руки дрожат и не слушаются, и девочка роняет листок.

– Ну? – спрашивает Квини, подбоченившись. – И что это такое?

Персефона наклоняется, чтобы поднять бумажку, и молча передает ее Квини.

Прежде чем развернуть бумажку, Квини пристально смотрит на девочку, словно желая пригвоздить ее к месту, зафиксировать сам факт ее существования – словно боясь, что она вот-вот исчезнет. Увидев, что Персефона заявилась со статьей из таблоида, Квини расстроенно сутулится.

– И где ж ты такое раздобыла? – тихо спрашивает она.

Преодолев робость, Персефона отвечает:

– В библиотеке, в отделе микрофишей [75]. Библиотекарь помогла мне сузить поиск на основе той информации, что у меня имелась.

Квини закрывает глаза, словно желая развидеть Персефону вместе с ее статьей. Затем она открывает глаза и со вздохом говорит:

– Зайди-ка.

Бунтарский дух Персефоны требует уйти и ни за что не навязываться. Но любопытство и чувство одиночества перевешивают, и девочка следует за Квини, войдя в темную мастерскую. На запястье ведьмы она замечает пульсирующий светом браслет.

Наконец до Квини доходит, что тут темно. Она удаляется, слышится щелчок рубильника, потом звук заработавшего генератора, и свет включается. Персефона оглядывается, пытаясь отыскать человека, с которым разговаривала Квини, но в комнате больше никого нет. Персефоне неловко спрашивать напрямик, признав таким образом, что она подслушивала, поэтому она заходит с другой стороны: