* * *
Экран мобильника требовательно загорелся, на нем возникло лицо Айши. Талли ответила на звонок, продолжая идти по парковке.
– Девочка моя. Сейчас долго не могу говорить, но мне надо столько всего тебе рассказать. Ты не поверишь. Жуть сколько, – сказала Талли.
– О'ке-е-ей. Как Ли? Не успела я, вернувшись домой, включить мобильник, он буквально взорвался сообщениями о том, что у него во время вечеринки загорелся костюм. Сейчас он в больнице? – сказала Айша. Ее голос успешно возвращал Талли в действительность. Она шла к машине, быстро рассказывая подруге о несчастном случае с Лионелом и о приезде Джоэла. Она сказала, что должна подвезти нового знакомого и что скоро перезвонит и все объяснит позже. Она отключилась, но машина казалась пустой, и она приближалась к ней с мутным, нехорошим чувством, волнуясь, что Рай ушел.
Но когда она заглянула в окно, он сидел на откинутом сиденье, прикрыв рукой лицо, и был похож на милое дитя, ради которого она была готова на все. А ему лишь надо было, чтобы она отвезла его на мост. Она подыграет ему. Неприлично низкий – ниже некуда – трюк из терапии – реверсивная психология.
* * *
– И что, после всего ты молчишь? – сказала Талли, нарушив стоявшую в салоне тишину. Рай ничего не сказал. – Мы весь уик-энд разговаривали, и…
– Мы весь уик-энд врали, – после полосы безмолвия наконец сказал Рай.
– Не все, что я говорила, было ложью. Да, я соврала, сказав, что работаю учителем. Возможно, с моей стороны было неэтично умолчать, что я психоаналитик, но я не идеальна и никогда не претендовала на безупречность. Я профессиональная хранительница секретов. – Она сопровождала свои слова, яростно жестикулируя свободной рукой, которую потом положила на рычаг переключения передач. – Наверное, и ты теперь тоже.
Она остановилась на красный свет, Рай повернулся к ней. У него был тот же затравленный, тяжелый взгляд, как тогда, в четверг вечером. Куда-то делся
– Слушай. Я извинилась. Ты извинился. Вот и все, – когда до моста оставались считаные минуты, сказала Талли.
– Значит, вот и все, – тихо сказал он, передразнивая ее перед отражением в стекле с пассажирской стороны.
Эти последние минуты были мучительны в библейском смысле, будто были тщательно распланированы каким-нибудь жестоким божеством. Напряжение было густое и тяжелое, как будто машину наполнили цементом.
Когда они подъезжали к мосту, Талли боялась, что ее вырвет. Вот бы остановиться, высунуться в окно и очиститься. А что чувствовал он? Раздражение вперемешку с облегчением? Грусть вперемешку со злобой? Люди могут испытывать миллион разных чувств одновременно. Не то чтобы одно чувство вежливо уступало дорогу другому. Чаще они смазывались в кляксы, как мазки краской, смешиваясь и создавая совершенно новые цвета и ощущения.
Машин было мало – тянулось несколько красных хвостовых огней, время от времени вспыхивали и исчезали фары. Ночь опустилась, как крышка на кастрюлю. Мост был освещен, на нем – узкий проход и диагональная металлическая решетка, в основном для эстетики. В четверг Рай легко перелез через эту ограду. Если кто-то твердо вознамерился прыгнуть с моста, ограда окажется проблемой несущественной. Талли, съехав в сторону, остановила машину, заглушила мотор и, как в четверг, вдарила по кнопке аварийки. Все дороги в этом все расширяющемся круговращении вели назад, на мост.
– Вот он, твой мост, – чувствуя тошноту, сказала она. Надеялась, что он отступит и в конце концов, увидев мост, выкинет его из головы. Молилась об этом. Попить бы. В чашкодержателе с водительской стороны была старая бутылка с водой. Она потрескивала в руке, когда Талли глотнула и с трудом проглотила пластиковой на вкус жидкости. Ей нужны были свежая вода, еда и часов десять непрерывного сна.
Рай смотрел прямо перед собой.
– Ладно.
– Да, ладно.
– Спасибо, – посмотрев на нее, сказал он и положил руку на ручку двери, но на себя не потянул.
– Ты хочешь именно этого? Правда, Рай? Этого? Чего ты хочешь, Рай? Чего ты хочешь? – говорила Талли со все нарастающим волнением, и было похоже, что оркестр настраивается, прежде чем взять чертов разноголосый аккорд. Нет уж. Она ни за что не позволит ему выйти из машины.
– Я действительно тебя благодарю. И вот, возьми – это тоже тебе, – сказал он, расстегнув рюкзак и вытащив конверт с деньгами. Он протянул их ей, а когда она не взяла, положил на приборную доску.
– Я же сказала: не возьму я твоих денег, – возразила она.
– Сколько стоит твой сеанс терапии в час? Двести долларов? Семьдесят два часа все вместе по двести долларов в час получится четырнадцать тысяч четыреста долларов. Здесь около десяти тысяч. Остальное пришлю по почте, – сказал он.
Мягкий, тусклый оранжевый свет уличного фонаря – полупрозрачный и непостижимый – лился через его окно, как обещание.
– Рай, ты для меня не клиент, – стараясь по возможности оставаться спокойной, сказала Талли. Она знала, как это важно, когда разговариваешь с человеком, выведенным из душевного равновесия. Она сама была расстроена, но ей было не на кого положиться. Она была одна, совсем одна, и пыталась затворить окна от бушующего ветра собственных сильных чувств во имя общего блага. Опять пыталась.
– Денег я назад не возьму. – Он смотрел на нее мягким взглядом, а не тяжелым, затравленным, который она наблюдала до этого.
– Давай отвезу тебя еще куда-нибудь? Не будем этого делать. Куда тебя отвезти? Ты ведь измотан не меньше моего. У нас нехватка сна и переизбыток всевозможных чувств.
– Я тебя прощаю. И не сержусь. Правда. Спасибо, мисс Талли, – сказал он и потянул ручку на себя.
– Рай, и я на тебя не сержусь. И тоже прощаю. И не собираюсь опускать руки! Нет! – сказала Талли, наконец разрыдавшись, и несколько раз всхлипнула. Звуки у нее вырывались животные, отчаянные.
– Большое спасибо, мисс Талли, – сказал он и вышел из машины, прихватив куртку и рюкзак.
Талли одним махом выбралась из машины и в благоговейном страхе пошла за ним. Мимо проехал грузовик, продребезжав на низких нотах своим фибергласовым кузовом, вокруг стало тихо. Дождь завершил цикл полоскания земли, от реки поднимался металлический запах. Ей казалось: протяни руку – и коснешься черной бархатной темноты. Хотелось откинуть ее, будто занавес, и обнаружить другой мир, где всего этого не происходило.
– Рай. Пожалуйста, не надо. Я не дам тебе этого сделать, – сказала она, повышая голос и продолжая идти к ограде.
Только спокойно.
Она произнесла первый пришедший в голову стих из Библии вслух. «Но они удерживали Его, говоря: останься с нами, потому что день уже склонился к вечеру»[76]. Рай не двигался, слушал. Он обернулся и закрыл глаза на темноту. Может, он улыбался?
Рай
Рай
Вечность коснулась его плеча, убедив развернуться.
Больше никаких наблюдений.
– Рай, – услышал он голос Талли. – Рай, – сказала она громче.
Он отвернулся от нее, почувствовал, как она схватила его сзади.
– Рай, сядь, пожалуйста, в машину.
Талли и рай
Талли и рай
По дороге в Блум они остановились выпить кофе. Талли разрешила Раю приоткрыть окно и курить в машине. Она подняла руку, отказываясь от предложенной им сигареты. Они почти все время молчали. И плакали тайно, вместе, и старались себя не выдать, оба выжатые, как лимон. До Блума было три часа езды, они ехали на юг, и машина Талли плавно катилась по автостраде со скоростью сто двадцать километров в час, пока не пришло время свернуть на наклонный съезд. Рай слышал, как она сделала три звонка. Первый был матери. Второй отцу. Третий Зоре. И все три раза она объяснила, что заедет в больницу рано утром, перед началом приема клиентов.
Когда они стояли на светофоре, она послала сообщение Нико, попросив увидеться в понедельник после работы; он сказал «конечно» и назвал ее