Мне хотелось как-то помочь:

– Можем такси вызвать.

– Нет. Не надо такси. Ехать недалеко. И провожать не нужно. Я все равно не смогу с тобой разговаривать. Извини.

Людей на остановке оказалось неожиданно много. Полусонные и полупьяные, они возвращались из гостей.

– Все, пока, – сухо попрощалась Наташа и, не дожидаясь ответа, направилась к подошедшему автобусу.

Ее худенькую фигурку в пуховике штормило, словно она тоже была пьяная. Но только когда она вошла в салон, я опомнился и побежал за ней.

– Мне самому так спокойнее, – пояснил я, заскочив в автобус.

Мы сели на свободные места. Наташа накрыла ухо ладонью и сложилась пополам. От этого жеста я тоже почувствовал боль. Нужно было дома дать ей обезболивающее: она не попросила, а я не сообразил.

Я вдруг вспомнил, как у Мити случился приступ аппендицита. Мы тогда были вместе в лагере, и, пока сидели в медпункте в ожидании неотложки, я полтора часа пересказывал ему мифы Древней Греции, которые сам в то время читал. Брат тихо скулил и будто ничего не слышал, но зато, вернувшись из больницы, сказал, что мифы сильно облегчили его страдания.

– Знаешь, кто такие диоскуры? – припомнил я. – Это сыновья прекрасной Леды. Кастор и Полидевк. Первый от правителя Спарты Тиндарея, а второй от Зевса. Но они все равно дружили с самого детства и были как родные. Кастора никто не мог превзойти в искусстве управляться с конями, Полидевк же считался лучшим кулачным бойцом. Только Кастор был смертный, а Полидевк полубог. Я уже плохо помню детали, но они вступили в войну со своими двоюродными братьями, те обманом напали на Кастора и смертельно ранили его.

Когда Полидевк нашел истекающего кровью Кастора, то впал в отчаяние и взмолился богам, чтобы те забрали и его, потому что не мог представить себе жизнь без брата. «Отец, не дай мне пережить брата своего!» – сказал он.

На его призыв явился Зевс и предложил Полидевку либо всегда одному жить на Олимпе, либо с братом, но чередуя пребывание на Олимпе с обитанием в царстве мертвых. Полидевк выбрал чередование радости и скорби. Греки почитали диоскуров как богов, считали защитниками людей и символом смены дня и ночи.

Наташа так и сидела, не разгибаясь и ничего не говоря, поэтому я продолжал и, пока мы ехали, успел рассказать про Орфея, Тифона и второй подвиг Геракла. Все то, что вспоминалось по ходу. Как она себя чувствует, я не спрашивал, зная по собственному опыту, что стоит прислушаться к себе, как становится еще хуже.

А когда мы добрались до нужной остановки, поднял Наташу за плечи и помог выйти из автобуса.

В утренней темноте ее лицо напоминало лик призрака: слишком бледное, перекошенное, с затуманенными глазами. Если бы не моя поддержка, она осела бы на землю.

Мы дошли до квартиры, я уложил Наташу на кровать, передал ей найденную в комоде пластиковую корзинку, доверху забитую коробочками с лекарствами, и отправился на кухню за водой. Когда вернулся, девушка была уже без сознания: голова запрокинута на подушку, губы цвета мела, в безжизненно свисающей руке – серебристый блистер. Нескольких таблеток в нем не хватало, однако сказать с уверенностью, успела ли она принять лекарство, было невозможно.

Наклонившись, я прикоснулся губами ко лбу с прилипшими прядями волос. Градусник не требовался. Температура зашкаливала.

Едва соображая, что делаю, я сбегал в ванную, намочил под холодной водой полотенце, распахнул в соседней комнате балкон и, стащив с Наташи платье и колготки, приготовился обтирать ее, чтобы хоть как-то снизить жар, но тут заметил в пластиковой корзине ампулы с анальгином. Делать уколы я умел. Нас с Митей научила мама, когда дедушка болел и мы всей семьей за ним ухаживали.

Шприцы нашлись там же. Быстро пробежав глазами инструкцию, я вколол раствор с лекарством Наташе в бедро. Однако анальгин лишь обезболивал, но температуру не снимал, поэтому я все равно вернулся к обтиранию. Прошелся холодным полотенцем по ее ногам и рукам, но только дотронулся до живота, как услышал сдавленный писк. Поднял голову и увидел ее распахнутые глаза.

– Очень холодно, – тихо произнесла она.

– Хорошо. Потому что у тебя температура за сорок, наверное.

– Ты принес воду?

Я передал ей стакан и помог приподняться.

– Я приняла аспирин и антибиотик. Скоро подействуют.

– Давай вызову скорую.

– Никакой скорой!

– Но ты потеряла сознание!

– Говорю же, скоро пройдет. – Она смотрела строго, но тушь на глазах размазалась. – Я прекрасно знаю свой организм. Пожалуйста, закрой окно, пока я еще и воспаление легких не подхватила, и поставь чайник.

Я закрыл балкон, а вернувшись, увидел, что она перебралась под одеяло и умирающей больше не выглядела.

– Без тебя я так и осталась бы в автобусе и ездила до следующего года. – Она кивнула на валяющееся на полу платье. – Не мог бы ты повесить его на спинку стула?

– Я пытался сбить температуру. Укол сделал. – Я поднял платье. – Анальгина.

– Анальгином не собьешь. Нужно колоть тройчатку – коктейль из анальгина, димедрола и но-шпы. Но все равно ты молодец, потому что мне стало намного легче. Кстати, третий подвиг Геракла – это Стимфалийские птицы, а четвертый – лань.

Я обрадовался, что она в состоянии говорить на отвлеченные темы.

– Так ты все знаешь? Почему не предупредила?

– Мне было приятно слушать тебя. – Щеки ее порозовели, взгляд стал осмысленным. – Прости, что напугала.

– Там вода закипела. – Я услышал, как щелкнул, отключившись, чайник.

– Лучше поспим. Меня просто рубит. Завтра проснусь и буду как огурчик.

– Хорошо. – Я понимал, что мне надо остаться. Вдруг ей опять понадобится помощь. – Лягу на диване. Я там плед видел.

– Нет, иди сюда. – Наташа показала на вторую половину кровати рядом с собой, которая еще оставалась под покрывалом. – Просто ложись здесь, хорошо? Пожалуйста. Выключи свет, и немного поболтаем. Я ужасно люблю болтать в темноте.

Внезапно я почувствовал невероятную усталость, и от одной мысли, что можно лечь на подушку прямо сейчас, тело сделалось ватным.

– Можешь не раздеваться или раздеться, как тебе удобнее.

Я посмотрел на свои сырые после катания на горке штаны.

– Ты стесняешься? – не поняла моего замешательства Наташа. – Я же не стесняюсь, хотя повод у меня есть. Хочешь, разденься в темноте, я не буду смотреть.

Уловив в ее голосе иронию, я выключил свет, но снял только свитер.

– Мы сейчас поболтаем, и я пойду в гостиную. – Я опустился на покрывало. – Как твое ухо?

– Если бы ты знал, как оно достало! По правде говоря, мне ужасно стыдно, что так вышло.

– И часто у тебя такое?

– Ну, как сказать. Бывает просто приступ, и его получается быстро снять, но иногда воспаляется и никак не хочет проходить. Особенно осенью. Врачи говорят, что мне нужно годик, а лучше два пожить на южном курорте. Там, где всегда тепло и нет резких перепадов температур. Я бы хотела пожить у моря. А ты?

– Конечно, хотел бы. Мне интересно везде. И Европа, и Азия, и Африка… Походить по местным кафе и ресторанам, попробовать их еду, научиться готовить национальные блюда.

– А давай вместе поедем на море? Я лечиться, ты учиться. – Она тихо рассмеялась.

– Для того чтобы куда‑то ехать, нужны деньги. А у меня их пока нет.

Наташа немного помолчала.

– У вас классная семья. Вы такие дружные! И брат у тебя прикольный. На тебя очень похож. Лицом. Но не по характеру. А я похожа на дедушку. Папиного папу. Но мы с этой родней не общаемся. Они неприятные люди. Представляешь, каково быть похожим на неприятного тебе человека? Ой, нужно написать маме, что я дома.

Вспыхнула лампочка возле кровати. Наташа взяла с тумбочки телефон.

Пока она писала, я прикрыл глаза и тут же отрубился.

…Комнату окутывал тусклый свет. Наташа лежала на боку, лицом ко мне, и, подложив ладони под щеку, с интересом смотрела на меня. Она была умытая, причесанная, в домашнем халате.

Я сел, приходя в себя. Пахло кофе.

– Пойдем завтракать? – предложила она.

– А сколько времени?

– Пятнадцать пятнадцать. Но все равно это завтрак. Я сделала оладушки.

– Как ты себя чувствуешь?

– Гораздо лучше. Завтра придет врач из поликлиники. Она хорошая женщина и обещала, что маме о приступе не расскажет.

– Зачем же ты встала? После такого нужно лежать.

– Не нужно! – вспыхнула она. – Достало болеть!

Я впервые видел, чтобы Наташа разозлилась.

– Я как будто калека! Ущербная, беспомощная, вечно дома сижу! У людей кругом жизнь, события, впечатления, а у меня что? Интернет, кровать и телефонная переписка? – Она вскочила. – Я понимаю, что тебе скучно со мной и ты думаешь, что я к тебе прицепилась, но для меня это жизнь. Хоть какая-то, но жизнь!

– Так что там с оладушками? – невозмутимо поинтересовался я, бегло ее оглядывая.

От утреннего приступа, казалось, не осталось и следа.

– Нужно, чтобы ты вынес вердикт.

– А ты смелая – так и нарываешься на критику.

– А чего бояться? Я же учусь. – Она сразу развеселилась. – А у тебя нет причин нарочно меня обижать.

– Некоторые люди критикуют других ради самоутверждения.

– Не понимаю, как можно самоутвердиться, обидев кого-то.

– Значит, тебя не обижали.

– Конечно нет. Я ведь тоже не желаю никому зла. – Она мило улыбнулась. – Ты сейчас подумаешь, что я глупая, раз так рассуждаю, но я правда считаю, что как ты относишься к людям, так и они к тебе. Вот ты, например, добрый и стараешься помогать другим, я это сразу поняла, когда ты рассказал, что случилось с Евой. Поэтому тоже захотела помочь тебе. Так что, возможно, и мне потом кто-то поможет, а тому человеку другой. И так по длинной-длинной цепочке.