«Как ты, Ян? Я волнуюсь. Очень хочется навестить тебя, но боюсь заразиться. Ты же знаешь, мне нельзя болеть. Но зато у меня скоро появится для тебя один очень крутой сюрприз.

Напиши хоть что-нибудь. Не можешь писать, позвони. Или наговори. Все что угодно. Мне бы просто услышать твой голос.

У меня все в порядке. Мама приехала. Когда поправишься, я вас обязательно познакомлю. Пора бы уже, да?»

«Привет, – прохрипел я в ответном голосовом. – У меня все норм. Скучаю».

Отправил и бездумно принялся листать фотографии из галереи. Последние – танцы Евы и Наташи на Рождество. С тех пор прошло всего-то полмесяца, а по ощущениям, картинки из другой жизни. Совсем короткой, но счастливой жизни до появления Алика и ухода Евы.

Гадание на воске: одно Наташино крыло, моя звериная лапа, глинтвейн, переливающийся в сиянии свечи, утка в апельсинах.

Фотографии из квартиры Евы. Вещи из ее сумочки: Падающая башня, брелок с котиком, книга Коэльо…

На этом месте я остановился. Лежал, глядя невидящим взглядом в потолок, вспоминал, как метался тогда. Отыскал аудиозапись телефонного разговора Евы.

Я так и не спросил ее, с кем она говорила.

Прокрутил один раз обрывочный разговор, и вместо того, чтобы пытаться разобрать слова, произносимые Евой, я запустил в «Яндексе» песню, которую он обрывает, и слушал подряд все варианты ее исполнения.

Там, где небо сходится с землей, прядут бабы тонкими нитями серебристые облака, шелестом листьев судьбу предсказывают. Волнами травы золотые колышутся. Всколыхнется чувство в груди непонятное – легче ветра становится, опустится – тяжелей земли.

Кто-то, вырывая меня из небытия, дотронулся до плеча.

Митя стоял надо мной в медицинской маске и с градусником в руках:

– Тебе что‑то принести? Еду? Чай? – Он протянул градусник.

– Что ты решил с кейтерингом?

– Да поеду, поеду, успокойся.

– Хорошо. – Я снова прикрыл глаза. – Возьми визитку компании в столе в верхнем ящике. Завтра нужно быть там в восемь. Выдадут одежду и отвезут на место. Инне просто расскажи все как есть. Вали на меня. Разберемся.

– Угу. – Брату явно не нравилась эта затея, но спорить он не стал.

– И… Можешь все-таки почистить ту запись? Мне показалось, Ева сказала «Ян».

– Ладно. – Не уточняя, о какой записи идет речь и кто что сказал, Митя тяжело вздохнул: – Я там еще про Алика кое‑что выяснил.

– Что?

– Похоже, он псих.

– Я это и без тебя знаю.

– Нет. Реальный псих. Состоит на учете уже лет пятнадцать. На одном медфоруме нашел, он там задавал вопрос, можно ли с его диагнозом получить права, и ему рассказали, как это сделать.

– Что за диагноз?

– Шизофрения.

– Что? – Я резко привстал, и в голове поплыло.

– Все, лежи. Потом обсудим.

Митя вышел из комнаты раньше, чем я успел возразить.

Вот это да! У Алика шизофрения. С одной стороны, это все объясняло, но с другой… Я и не подозревал, что люди с подобными заболеваниями вот так спокойно живут среди здоровых. Но, так или иначе, эта информация была бесценна. Теперь хоть стало ясно, как от него отделаться.

Немного успокоившись, я уснул. Провалился глубоко-глубоко в беспамятство и очнулся лишь на следующий день, весь вспотевший, в промокшей насквозь постели.

На спинке стула возле кровати висело чистое полотенце, стоял полный стакан воды, рядом с ним блюдце с таблетками, а под Ошем лежала записка от мамы.

«Проснешься – прими таблетки, это утреннее. Дневные на кухне. И поменяй постель. Белье на Митиной кровати. Померишь температуру – позвони. И поешь обязательно! Митя уехал по твоему заданию. Напишет тебе».

Чувствовал я себя гораздо лучше, по ощущениям температуры не было, только горло сильно зудело. Зато появился голод и желание срочно помыться.

Послушно выпив оставленные мамой лекарства, я отправился на кухню, включил чайник, сунул хлеб в тостер и быстро принял душ. Похоже, кризис миновал, и я уже немного раскаивался, что отправил брата на столь рискованное предприятие. Но раз на часах было десять, а он до сих пор не вернулся, значит, у него все получилось.

Устроившись за кухонным столом с чашкой горячего чая и поджаристым тостом, я с опаской открыл Митины сообщения.

Первое из них брат написал еще ночью. К нему был прикреплен аудиофайл.

«Я почистил запись. Послушай сам». Сообщение сопровождалось испуганным смайлом с капелькой пота на лбу.

Второе было уже утреннее.

«Приехал на место. Но заходить стремно».

Третье:

«Кажется, прокатило. Инна сказала, что мы очень похожи».

Четвертое:

«Блин! Просыпайся. Меня распределили на сервировку. Как выглядит десертная вилка?»

Пятое:

«Уже не надо. Здесь хорошие ребята».

Выдохнув с облегчением, я вернулся к его первому сообщению и включил аудиофайл, начавшийся сразу с разговора Евы.

«Кажется, выключила. Тут все такое древнее, того и гляди развалится. А еще тараканы и ужасное кресло. Ужасное. И ковер нужно в химчистку отнести. – Она пошла на кухню, но теперь, хоть и едва слышно, можно было разобрать ее слова: – Представляешь, я встретила Яна из лагеря. Того самого. Показал мне, как дойти до квартиры. Он здесь рядом живет. Я позвала его прийти завтра. Пусть с ковром поможет. И перестановку сделаем. Почему? Да ладно, он добрый. Рвался помогать. Ты ревнуешь? Серьезно? Он просто старался быть хорошим. Не говори глупости! Ничего такого нет и не было. Мы просто купались. Я уже сто раз тебе говорила. За что? Я это прекрасно знаю. Да нет же, он скромно себя ведет. Какой же ты бываешь ужасный! Прекрати психовать! С ума сошел? Я уже заплатила за месяц. Скажу ему, чтобы не приходил. Ты – параноик! Если не перестанешь об этом говорить, я тоже начну представлять. Ну началось. Ты таблетки принимал сегодня?

Разговор так резко оборвался, что стало понятно: кто-то из них отключился.

Но через несколько секунд Ева заговорила снова. Только уже громче и раздраженнее:

– Алик, хватит! Тебе сегодня нужна двойная доза. Давай не сейчас.

Меня снова бросило в жар.

– Я не буду этого делать! Мне не за что ему мстить. Да, он мне нравится, но то, в чем ты меня обвиняешь, неправда. И вообще, я больше так не могу. Я устала. Еще немного, и мне придется согласиться с родителями. Да, я тебя люблю, но у всего есть предел. Вся моя жизнь перевернута из-за того, что я стараюсь помочь тебе, а ты этого не ценишь. Не смей мне угрожать! В этот раз я нашла надежное место и подсказок тебе не дам. У кого узнаешь? Она тебе не скажет. Если ты не перестанешь так со мной разговаривать, я заблокирую тебя и исчезну насовсем. В другой город перееду. Или даже в другую страну. Поменяю фамилию и…

Ева вернулась в комнату.

– …начну новую жизнь. Счастливую, настоящую, для себя. Конечно боюсь. Но тогда мне придется пойти на крайние меры. Ты же понимаешь, о чем я? – Голос приблизился к микрофону. – Вот черт, не на ту кнопку нажала».

Однажды Митя подарил мне на шестнадцатилетие огромную коробку. Она была завернута в подарочную бумагу, и о содержимом приходилось только догадываться. Водрузив ее на письменный стол, я принялся нетерпеливо сдирать упаковку. Успев за это время предположить, что внутри роликовая доска, гитара или набор хоккейной защиты, но когда раскрыл, то обнаружил еще одну коробку, тоже обернутую подарочной бумагой, а в ней еще одну и еще. Коробки, как матрешки, были вложены одна в другую, и догадки о том, что же внутри, стремительно менялись. В итоге, когда я добрался до самого подарка, комната оказалась завалена коробками, Митя счастливо хихикал, а я недоуменно держал в руках обычный ластик. Большего разочарования я не испытывал ни до, ни после этого дня.

Но вот теперь нахлынувшая горечь была схожа именно с тем ощущением, только в разы сильнее.

Потрясения, переворачивающего сознание, я не испытал, вероятно, глубоко в душе догадываясь о чем-то подобном, но обида, жгучая, беспомощная, детская, сдавила из без того больное горло. Перекрыла кислород, и дыхание сбилось.

Кто бы мог подумать, что у такого бесчувственного человека, как я, может случиться истерика? Потому что для того, чтобы снова начать дышать, мне пришлось расхохотаться; и смеялся я до слез, до икоты, до предательского озноба, неизменного предвестника поднимающейся температуры.

Глава 36

Глава 36

«Чем сильнее ты боишься чего-то, тем с большей вероятностью это и произойдет» – сказано в законах Мерфи. Но я придумал дополнение:

«Чем сильнее ты чего-то избегаешь, тем вероятнее окажешься в это втянут».

Теперь все складывалось.

Алик был тем самым братом Евы, которого она называла Востоком и от которого убегала. И конечно же, то, что они оба оказались в «Дофамине», не могло быть случайностью. Ева надеялась спрятаться от него в лесу, но он нашел ее. И, скорей всего, именно тогда, когда мы с ней отправились на озеро. Он видел наше купание, и это его взбесило.

Возможно, как и Салем, он рассчитывал застать Еву с Геной, но нашел со мной. Алик-то и ударил ее, а услышав приближение кураторши, исчез.

Почему Ева предложила мне самоволку с купанием, оставалось загадкой, но если она не знала об участии Алика в игре и бежала в «Дофамин» именно от него, то в этом могло и не быть какого-то тайного смысла. Если только она не собиралась похитить мою душу, как говорила Наташа.

Все смешалось. Нелепое, надуманное и игровое шло бок о бок с жестоким, жизненным и пугающим своей абсурдной мотивацией.