– Но и я поцеловала тебя.

– Это другое дело.

– Почему?

– Ты действительно не знаешь, Флора?

– Нет, правда, не знаю.

– …Омела.

Это все?

– Почему ты отшивал меня всю неделю?

Он пожимает плечами.

– Мне трудно заводить друзей, Флора. У меня идет внутренняя борьба по поводу, стоит ли оно того и что будет дальше. Поступаю ли я наилучшим образом для нас, когда знаю, наши пути разойдутся…

– Друзья могут оставаться друзьями, Коннор, даже если они не присутствуют в повседневной жизни друг друга. Ты бы отказался от возможности разделить такие моменты, как этот, из-за того маловероятного случая, что в будущем все может измениться?

Он смотрит в огонь, словно ища там ответы.

– Мне тяжело, вот и все. Я знаю, что это невозможно понять. Но мне легче ни на кого не полагаться, не нуждаться ни в ком.

– Я действительно понимаю, Коннор. На самом деле.

Я могу читать между строк; воздух наэлектризован всем тем, о чем мы не говорим. Он боится раскрыть свое сердце и оставить его открытым для того, чтобы его разбили. Я понимаю это.

– Давай будем разбираться в этом постепенно? – Я говорю это, потому что боюсь признаться в том, что на самом деле чувствую. Обычно все оборачивается против меня, а я этого не хочу.

– Хорошо.

– И последнее, – говорю я. – Итак, Айне намекнула на то, что ты был очень умелым и твои татуировки были на всю длину и…

Он запрокидывает голову и смеется.

– Флора, ты ведь видела меня голым, верно? И я видел тебя обнаженной. Я знаю, что у тебя пирсинг в пупке. – Господи, насколько же близко он был! – В Финляндии все видели всех обнаженными в сауне или во время плавания, так что мои татуировки не совсем секрет.

Эти чертовы сауны! Неужели ни у кого здесь нет ни капли скромности!

– Держу пари. – Я успокоена и, более того, полна надежд. Я собираюсь посмотреть, что будет дальше. – Рождественский пирог? – спрашиваю я, чтобы разрядить его пристальный взгляд. Я чувствую тепло, от которого у меня кружится голова.

– Конечно, – говорит он. – Только если не ты его делала.

Я отрезала два ломтика.

– Проклятье, Коннор. Да будет тебе известно, я очень хороший пекарь. Ладно, все отлично, Туомо приготовил его. Это совершенно безопасно, а пекарь из меня никудышный. Это трагично. Но я довольно хорошо ем.

– У тебя немного… – Кончик его пальца касается уголка моего рта, и по мне проходит ударная волна. Прикосновение этого мужчины буквально электризует. – Крошка, – заканчивает он хриплым голосом.

– О, спасибо.

Мы едим в тишине, рождественский пирог – пьянящая смесь, сдобренная бренди. В сочетании с шампанским этого достаточно, чтобы размыть границы и расслабить меня.

С моего телефона тихо звучат рождественские гимны, но, когда включается «Маленький барабанщик», я тяну удивленного Коннора за руку.

– Давай потанцуем! Это одна из моих самых любимых на все времена!

– Эта песня?

– Она прекрасна, и это всегда заставляет меня чувствовать радость Рождества до глубины души. У меня мурашки бегут по коже.

Коннор заключает меня в объятия, и мурашек становится вдвое больше. Я беру его за руку и обвиваю рукой его талию, и он крепко прижимает меня к себе, пока мы раскачиваемся в такт песне.

Я пою, подпеваю, тронутая словами, как всегда, в то время как Коннор пристально смотрит мне в глаза и колеблется, как будто хочет что-то сказать, но останавливается. Часть меня чувствует то же самое. У меня на кончике языка вертится желание выпалить, что я чувствую, точно так же, как случалось в прошлом, но сейчас все по-другому. Пока это секрет, который я храню внутри себя и наслаждаюсь ощущением тепла, которое он излучает.

Быть так близко кажется естественным, как будто мы всю жизнь медленно танцевали под рождественские гимны, так что я не придаю этому особого значения. Достаточно просто быть здесь с ним.

Когда песня заканчивается, мы садимся на маленький диванчик и переводим дыхание.

– Итак, что ты думаешь, Коннор? Эта рождественская песнь заставила тебя почувствовать… что-нибудь?

– Конечно, Флора. Она заставила меня почувствовать себя… живым.

Я смеюсь. Трудно сказать, что чувствует Коннор, когда дает подобные ответы.

Коннор встает и подходит к окну.

– Но чары скоро рассеются. Каролина должна вернуться, – говорит он, выглядывая в ночную тишину. Когда мы сближаемся, он делает следующее: он отстраняется, отстраняется от меня, и я знаю, что это его внутренняя борьба, его защитный механизм. Чтобы увеличить дистанцию между нами.

– Да, она должна была вернуться некоторое время назад. – Я отмечаю время на своем телефоне. Этот час пролетел незаметно.

– Может быть, ее задержали? – Он смотрит на огонь, оранжевые языки пламени уменьшаются по мере того, как догорают дрова. – Я поддержу огонь на всякий случай. Мы же не хотим, чтобы он прекратился. Если это произойдет, не будет никакой возможности зажечь его снова.

Беспокойство покалывает. Что, если она забыла про нас? Я не думаю, что Коннору понравится застрять на ночь в маленькой хижине в лесу. Застрять со мной! Тогда он точно не сможет установить дистанцию между нами!

– Да, хороший план. – Я нахожу ящик для дров и передаю ему несколько поленьев побольше. Здесь так уютно и тепло, что мне даже хочется остаться тут навсегда. Но почему-то я не думаю, что человек-гора чувствует то же самое. У него есть бумаги, которые нужно перетасовать, ручки, которые нужно разложить ровно. Правила, которым необходимо следовать. Но по крайней мере, у него нет планов на Айне!

– Может, мне позвонить Каролине? – спрашиваю я.

– У тебя здесь ловит?

Я смотрю на телефон.

– Нет. – Нет возможности с кем-либо связаться. Нет возможности уйти. Дров нам не хватит на всю ночь и до утра. Хуже того, бутылка шампанского пустая.

– Тогда, возможно, не получится.

– Ладно, давай без паники, – говорю я, впадая в панику. Что, если она никогда не вернется? Что, если снегопад накроет всю хижину, и они не смогут найти нас в течение нескольких дней, и мы умрем от обезвоживания?

– Никто не паникует, – говорит Коннор с обнадеживающими нотками в голосе.

Насколько же холодно бывает в лесу? Что, если Каролина уехала из города и забыла кому-то сказать, что мы здесь? Что, если уровень сахара в моей крови действительно упадет? Что, если у нас закончится сыр?

– Мы ведь здесь не умрем, не так ли?

Он улавливает напряжение в моем голосе и успокаивающе накрывает мою руку своей.

– Почему ты паникуешь? Тебя беспокоит то, что ты застряла здесь со мной?

– Э-э-э… нет. В основном… ну, а что, если ворвутся росомахи с большими острыми когтями и примут нас за еду, и в следующую минуту, после драки, у нас на лицах останутся следы когтей, и на тебе это будет выглядеть круто, как будто ты сражался с диким зверем и победил – ты каким-то образом будешь выглядеть более сурово и привлекательно, – но на мне это выглядело бы катастрофически, и люди показывали бы пальцами и пялились гораздо больше, чем они уже делают, и… – Постоянно слышу об этих росомахах у костра. Обитатели фургонов рассказывают всевозможные истории об опасности столкновения и тому подобном.

Коннор поднимает меня и крепко прижимает к своей груди. Я слышу ровный стук его сердца, когда опускаю голову. Боже, какой он высокий. И он так вкусно пахнет, так съедобно. Но я нахожусь в эпицентре кризиса и не могу думать обо всем этом!

– Расслабься, Флора, все будет хорошо. Они не могут проникнуть внутрь, и я бы не позволил никакому животному причинить тебе вред, понятно?

Ладно, но это подводит меня к тому, что я оказалась в ловушке с самим Коннором. Я напрягаюсь в его объятиях. Он, должно быть, замечает это, потому что делает шаг назад и смотрит мне в глаза.

– Ты в безопасности, я обещаю.

Могу ли я доверять Коннору? Я недостаточно хорошо его знаю, чтобы понять, что он действительно подумал бы о моем благополучии в критической ситуации. Я полагаю, что до сих пор так и было, но что, если это была уловка и на самом деле он эгоист до мозга костей?

– Что, если ты украдешь единственное одеяло, и тогда я в конечном итоге получу обморожение и потеряю все пальцы на ногах? Что, если ты перевернешься и раздавишь меня, и я не смогу дышать, и я попытаюсь сказать тебе, но ты будешь крепко спать из-за шампанского? И жизнь покидает мое тело, и я – призрак, парящий над тобой, а ты все еще не знаешь, потому что мирно спишь, тепло завернувшись в единственное одеяло всеми пальцами ног и…

– Ладно, ладно, это нормально, что ты всегда думаешь о том, как умрешь?

Я шепчу со слезами на глазах:

– Да!

Он держит меня за руки и смотрит на меня взглядом, наполненным такой искренностью, что я почти падаю духом.

– Если, и это большое «если», мы застрянем здесь, ты можешь взять диван и одеяло в свое полное распоряжение, хорошо? Таким образом, ты не получишь обморожения и не будешь… раздавлена мной до смерти. Тебе не нужно будет парить надо мной, как привидению, потому что ты будешь тем, кто, тепло завернувшись в одеяло, мирно спит. Как тебе такое?

Я вытираю случайную слезинку.

– Лучше.

– Хорошо, хорошо. Но я уверен, что Каролина вернется. Вероятно, к ней заявилась парочка туристов, и она решила устроить пару дополнительных поездок в неспешный понедельник, верно?

– В этом есть смысл.

– Так как насчет того, чтобы насладиться тем временем, которое у нас осталось?

– Хорошо.