Мгновенно впадаю в состояние редчайшей ярости. Чтобы не взорваться и не натворить беды, нуждаюсь в экстренном охлаждении всех систем. Именно поэтому позволяю Филатовой выдернуть руку и рвануть во внутреннее помещение вокзала.

Вдох. Выдох.

В попытке заземлиться использую банальную технику «5-4-3-2-1». Нахожу пять объектов, которые могу увидеть: мигающее табло, кофейный автомат, изучающую меня «мисс Марпл», зевающего полицейского, пацана в желтой парке. Четыре вещи, которые могу потрогать: ремень на запястье, холодный металл серьги в брови, липкую от пролитого кофе плитку под берцем, найденную в кармане спичку. Три звука, которые могу услышать: механический голос диспетчера, скрип тормозных колодок, обрывок разговора. Два запаха, которые могу почувствовать: шлейф Немезиды, кофе. Один вкус, который могу ощутить: та самая спичка.

Нет. Я не остываю. Напротив. В такую злобу прихожу, будто в меня сама суть бешенства вселяется.

Сунутая в рот спичка одномоментно делится зубами на волокна.

Чтоб ее!!!

Сплевывая, как гопота, бросаюсь вслед за Филатовой.

Нахожу ее посреди вестибюля, облепленную шайкой цыганской детворой.

— Тетенька, дай на пирожок, — лепит чумазый паренек лет двенадцати.

— Ка-ка-а-ая я тебе тетенька? — выдыхает раненая до глубины души Немезида.

— Красивая тетенька, — отвечает девчушка поменьше, с заискивающей улыбкой и личным восторгом поглаживая рукав мурчалкиной шубы.

Вклиниваюсь, мягко отсекая мелочь от оцепеневшей в звенящем негодовании Королевы.

— Расходимся. Быстро, — разгоняю, протягивая «старшему» пару крупных купюр.

— Благодарствую, дядь, — толкает тот на блатном, расшаркиваясь в не особо убедительных поклонах. — Ща уйдем. Не вопрос, — заверяет, припрятывая за пазуху деньги. — Только эт… — подмигивает. — Может, погадать надобно? Моя сестра все видит.

Та самая сестра, кивнув, тут же хватает Агнию за руку. «Заглядывает», прежде чем я торможу балаган.

— Никаких гаданий. Нала больше нет, — отрезаю, освобождая ладонь Немезиды. Сжимаю своей пятерней. — Отошли. Живо.

Шантрапа еще раз благодарит и, наконец, уносит ноги.

Отвожу Филатову в сторону. Она, конечно же, тут же достает свое «хамло».

— Ты зачем меня защищаешь? Снова рисуешься, понторез? Меня твои поступки не впечатлят! Я через таких, как ты, как через козла на физкультуре, на раз-два перемахиваю! Свободен!

— Уймись, — рычу ей я.