Еще что-то чешет. Я не воспринимаю. Дрогнув в чудовищном ознобе, к чертям отключаюсь. Толку, что на ногах. В мире этом не присутствую. Будто пораженный неясным недугом, внезапно превращаюсь в овощ. Кусаю внутреннюю сторону щеки. Вгрызаюсь прям, чтобы не сойти с ума от дичайшего шока.

— С дуба рухнула? — сердито шипит Филатова. — Иди-ка ты отсюда, пока не схлопотала!

Цыганка отбегает, хихикая над удавшейся шалостью.

— У вас одна судьба, — бросает в довесок.

— Иди, сказала! Иди!!!

И снова раздается звонкий смех, скребущий по перепонкам, как нож по стеклу.

— Всего хорошего, дура! — выписывает напоследок.

— Идиотка… — частит Филатова.

Только я как остолоп стою. Вокруг нас странная аура. Плотная, как дым после салюта. Соображать что-то все сложнее. Я тупо вязну. И кажется, задыхаюсь.

— О-о-о, Боже… — тянет Агния, ошарашенно оглядываясь. Потом и вовсе выкрикивает: — Егор! Она украла мою сумку!

Эпизод тридцать шестой: Непредвиденный гешефт

Эпизод тридцать шестой: Непредвиденный гешефт

Ярость, разочарование, обида, ненависть, боль и дикое непринятие — все растрепанные чувства отходят на второй план, когда я оказываюсь в по-настоящему бедственном положении.

Без денег. Без паспорта. Без телефона.

Даже мысли о Святославе Усманове — как-никак, любви всей моей жизни — меркнут.

Кэмпбелл назвал бы это погружением в чрево кита[44]. В метафорическом смысле, конечно. Выражение сигнализирует о попадании в чрезвычайно сложную и опасную ситуацию, из которой трудно выбраться.

Ведь догнать цыган Нечаеву, который в очередной раз приходит мне на помощь, не удается. Вся эта толпа мистическим образом исчезает. Опрос находящихся в здании автовокзала людей результатов не дает. Никто их не видел. Нонсенс.

Я очень стараюсь не подаваться панике. Но это реально сложно.