Я же просто молча выключаю нашу лампу.

В купе залегает не только темнота, но и тишина.

Какого лешего он медлит? До припадка меня довести решил?

— Ты собираешься ложиться? — выталкиваю грубовато.

И отрывисто.

Каждое слово погоняется дыханием.

— Будет. Тесно.

Именно так это выходит из Егора. Два слова, как отдельные предложения. Мне становится легче, когда понимаю, что с речевой функцией врага тоже что-то неладное творится.

— Поместимся, — фырчу, продолжая играть наперегонки с дыханием.

Стук колес по рельсам, как вы понимаете, скрывает многое, и, тем не менее, мой обострившийся слух улавливает даже то, как Нечаев сглатывает.

— Не думаю.

Стоит мне это принять, поезд выходит на освещенный участок пути. Оранжевые лучи заглядывают в окно, и я, позабыв про дыхание, врезаюсь взглядом в профиль Егора. Отмечаю и образовавшиеся на щеках впадины, и спазмы отдельных мышц, и неестественное напряжение челюсти, и выразительное движения кадыка.

Не знаю, откуда эти мысли… Но мне кажется… Повернись он ко мне и дай посмотреть в глаза, я уйду через окно. Надеюсь, там не глухой лес встретит, а какой-никакой населенный пункт. Фонари же.

Восстанавливаю дыхание, когда возобновляется темнота.

Прижимаю ладони к пылающим щекам. Кусаю губы.

Прочищаю горло и небрежно возвращаю кое-какие смыслы:

— Падай, Нечаев. Сам сказал: даже героям нужен отдых.

Отодвигаюсь на край полки и замираю в ожидании. Снова не дышу. Невозможно же.

Зачем я назвала его героем? Тоже мне!

Ума палата!