– Гуляла.

– С кем?

– С Марком.

– О, кто-то новенький. Ты, я надеюсь, ведешь себя разумно?

Я закатила глаза:

– Да, пап.

– Ну и молодец. Ладно, я спать. Спокойной ночи, Вер.

Я кивнула и посмотрела на маму. Отец прошел мимо нее так, будто она была статуэткой, украшающей кухню.

Я встала и пошла за папой. Наблюдая, как он укладывается в постель, я встала рядом.

– Ты чего хотела, Вер? – спросил папа, устроившись под одеялом.

– Папа, а как бы ты описал свою идеальную жизнь? Только двумя словами.

– Полная приключений и азарта. Спокойствие – это тормоз. Не двумя словами, конечно, получилось… А что?

Я покачала головой. На самом деле, наблюдений было много, но я чувствовала, что они не могут быть озвучены, потому что тогда рухнет большая конструкция, на которой держатся многие привычные для нашей семьи вещи, и будет больно всем.

А еще я, кажется, начала понимать, почему папа не любит фотографию целующихся дедушки и бабушки. Сложно смотреть на то, чего не обрел сам.

6

6

Когда противно пищащий школьный звонок выдернул меня из нахлынувшей паники, я дернулась и вздохнула.

10:10.

Марк посмотрел на меня и мотнул головой в сторону выхода. Я встала и, чуть помедлив, вышла в коридор. Мне казалось, что в тот момент я отдала бы многое, чтобы кто-нибудь разрешил мне сбежать и спрятаться.

Я увидела, как Марк просит Петю о разговоре. Они встали в дальнем углу. Я смотрела на них и уже тогда понимала, что нам троим предстоит пережить несколько минут, которые что-то изменят в каждом.

Я подошла и остановилась рядом с мальчиками. Петя улыбался мне, но как-то печально. «Наверно, Марк прав, и Петя действительно о чем-то догадывался, – подумала я. – Бедный милый Петя». С тоской и болью я поняла, что скоро мое появление перестанет вызывать у него улыбку. Как я сочувствовала ему. Очевидно, что лучше быть тем, кто сообщает нечто ужасное, чем тем, кто узнает. По крайней мере, мы с Марком готовились к тому, что произойдет, а Пете предстояло приноровиться к ситуации на ходу.

Начался разговор, для которого мы все были слишком юны.

Марк заговорил первым. Он не был похож на себя – я чувствовала, как дрожит его душа. Я наблюдала, как медленно, по мере продолжения монолога Марка, увядает жизнерадостность на лице Пети. Вот дрогнула улыбка, и судорожно вспорхнули ресницы. Петя слушал и переводил серьезный взгляд с меня на друга. Должно быть, начался урок, потому что гул голосов затих.

– Понимаешь, просто так вышло. Ты не думай, что мы за твоей спиной… Черт! Петь! Просто вот так вышло. Я не знаю, что еще сказать, честно.

Мы стояли втроем, опустив головы в пол. Марк замолчал, и больше никто не произнес ни слова. Я хотела что-нибудь добавить, но внутри у меня все сжалось, а дыхание стало быстрым. Я молилась об окончании этой сцены. Я не могла больше находиться в этом моменте.

– Окей, я понял, – наконец другим, взрослым голосом произнес Петя и, оттолкнувшись от стены, прошел через пространство между мной и Марком.

С диким криком по коридору пронеслись маленькие мальчики.

Оказывается, перемена еще не закончилась. Просто мы все были оглушены разговором.

Я посмотрела на часы.

10:16.

– Шесть минут.

– Слишком бесконечные шесть минут, – сказал Марк и устало провел ладонями по лицу, словно умылся.

Я прислонилась к стене, опустилась по ней на пол и подняла слезящиеся глаза на Марка.

– Зато мы поступили порядочно. – Помолчала и вдруг грустно засмеялась: – А Петя еще говорил, что быть честным и порядочным или не быть – это пока не главный выбор в жизни одиннадцатиклассника.

5

5

Приятные воспоминания быстро забываются и живут в памяти гораздо меньше, чем самые незначительные, но неприятные моменты.

После сложного разговора с Петей мы с Марком несколько дней не могли смотреть друг другу в глаза. Нам было стыдно и плохо. Думаю, каждый из нас был противен самому себе. А в дополнение к мукам совести меня продолжали мучить мысли о будущем.

В общем-то, последние недели мая выдались непростыми. И есть только одно приятное воспоминание из этого периода, которое, несмотря на скоротечность времени, все еще не поблекло и не потускнело.

Марк уже был совершеннолетним на момент весны в выпускном классе. Водительские права он получил еще раньше. До лета уже оставались считаные дни, как и до нашего последнего звонка.

Стоял уже теплый вечер. Из-за распахнутых настежь окон по всему дому бродил легкий ветерок, немного приподнимая тюлевые занавески. Квартира была пуста, наверно, родители уехали к друзьям. Я была вымотана своими душевными метаниями и страхами. Марк после нескольких дней молчания позвонил мне и попросил спуститься. Я выбежала из подъезда и увидела глаза Марка сквозь серый дым сигареты. Он стоял, оперевшись о машину.

– Привет, – улыбнулся он весело и нахально.

– Ты даже не представляешь, до какой степени меня сейчас раздирает интерес.

– Отчим разрешил покататься. Поехали?

Я улыбнулась:

– А может, у меня дела. Я, может, к будущему готовлюсь с репетитором.

Сигарета ровной полудугой улетела в мусорный бак.

– Лучший способ подготовиться ко взрослой жизни – это наслаждаться молодостью.

Марк открыл мне пассажирскую дверь.

– Слушай, ну это прямо цитата для статуса, – сказала я, усевшись на сиденье поудобнее.

– Наслаждайся.

Я не помню, сколько мы катались, да я и не наблюдала за часами. Сквозь открытые окна в салон машины проникал свежий весенний воздух. Играла песня, которую я знала когда-то очень давно и про которую к этому моменту уже забыла. Хорошая песня. Она всколыхнула во мне то простое счастье, о котором я и думать забыла. Я громко подпевала и танцевала верхней частью тела. Песни сменялись, а настроение оставалось таким же безмятежным. В салоне не замолкал смех. Вторя тексту, я перегнулась через консоль и тихо пропела Марку на ухо, смешивая слова со своим теплым дыханием: It’s only love and that is all. Мне показалось, что я могу ощутить трепет, охвативший сердце Марка. Ничто не делает человека таким счастливым, как осознание того, что тот, кто рядом с тобой, испытывает такие же сильные чувства.

Проголодавшись, мы заехали на заправку. Закатное солнце освещало нагретый за день, но уже остывающий асфальт. Я встала на свет и тут же увидела свою смешную вытянутую тень.

Мы купили по хот-догу и сели за столик у окна. Марк шутил, я смеялась, прикрывая рукой рот с недожеванным тестом. Это была сказка, сон, мечта!

Разговор наш постепенно выходил на задушевную дорогу.

– Знаешь, я никогда себя так не чувствовала, – сказала я. – Все, на что я ни посмотрю и о чем ни подумаю, выглядит так, будто солнце светит. Понимаешь?

Марк поцеловал мои ладони, пальцы.

– Мне кажется, что я ничего не боюсь и все смогу, – продолжила я. – И мне хочется жить во всю силу. Бегать, прыгать, громко кричать: «Вот она я, Вера!» И даже если какие-то беды услышат меня, я знаю, что сейчас справлюсь. Я чувствую в себе силы бороться за все, во что верю, и не переживать, что не получается, потому что борьба не ограничена временем.

– Я чувствую то же. Никогда не верил, что можно ощущать это по-настоящему, не лукавя и не придуриваясь, – сказал Марк.

Солнце село, опустились сумерки. Машин на заправке становилось все меньше. Мы выпили кофе, а затем чай, и уехали только ближе к полуночи. Родители встретили меня дома недовольные, но ничего не сказали. И даже если бы они как-то отругали меня, я бы не заметила этого: настолько непробиваемым был купол любви, который окутал меня.

4

4

Когда в школе поняли, что мы с Марком вместе, сразу же начались перешептывания и домыслы.

«А что случилось?», «Интересно, почему они расстались с Петей?», «Они что, за Петиной спиной?..», «Треш, я слышала, Петя с Марком даже дрались», «Вроде это Петя ее бросил», «Да она с Петей встречалась, только чтобы Марк приревновал».

Но волна сплетен быстро схлынула: настолько не до чужой жизни было одиннадцатиклассникам в мае, ведь им нужно было думать о собственном будущем.

Наша компания поделилась. Мы с Марком садились за отдельный стол, а Петя с друзьями сидел там же, где и всегда. Нас никто не выгонял и не устраивал нам войны, просто это казалось правильным. Я уверена, что ребятам было ужасно интересно, как так сложились обстоятельства, но никто не донимал нас вопросами. И когда мы пошли со Светой на традиционную долгую прогулку по городу, она ни разу не заговорила о Марке и Пете, хотя, даже ее, такую сдержанную, наверняка мучило любопытство.

– Свет, а какая у тебя была первая любовь? – спросила я ее, когда мы зашли в кофейню за какао.

Света долго молчала, и мне стало неловко, что я вообще задала этот вопрос.

– У меня ее еще не было, – призналась она смущенно. – Я и не целовалась никогда еще. И ничего вообще… – помотала головой. – А твоя – Петя? Или Марк и поэтому вы с Петей расстались?

Что ж, откровенность за откровенность.

– Хирург, который меня спас. Я рассказывала тебе про операцию? Перед самым десятым классом…

Света покачала головой, и я рассказала ей все, что долго держала только в голове и в сердце. Почему-то я знала, что с ней можно не таиться, что она поймет, а если и не поймет, то все равно будет сострадать и сопереживать совершенно искренне.

Я вытаскивала из глубин памяти и боль, и шахматы, и прогулки, и карты, и снова боль, но уже от расставания.