Но тогда она особо ни к чему и не лежала. Я предпочитала гулять с Леной и нашими мальчиками, не задумываясь о будущем. Поэтому что соцгум, что физмат – было все равно. А что сейчас? А сейчас на меня преданно смотрели со стены десятки фотографий. Лучшие из них я сделала благодаря Дмитрию Николаевичу. И именно эти мгновения XXI века увидят через сто лет другие поколения. Увидят и подумают: «Ух ты, так у них тоже была жизнь…» Пусть ученые-физики трудятся над машинами времени в своих лабораториях. Пока науке недоступны скачки между веками, я хотела сохранять века уже сейчас, хотя бы на фотоснимках.

Честность с собой принесла мне облегчение только на минуту, а потом мои мучения усугубились. В воображении снова мелькнуло папино лицо: «Ну что это за профессия, Вер? Фотограф… И куда ты с этим? Нет, жизнь, конечно, твоя, но все-таки…» И вот это его «но все-таки» хуже всякого неодобрения, потому что страшно делать первые шаги в неизвестность без поддержки.

А еще в такие бессонные, полные тревоги ночи сложно скрыться от столь большого и яркого чувства, как любовь. Копаясь в себе, я больше не могла игнорировать этот прожектор, который светил прямо на мои чувства к Марку. И от этого мне было вдвойне тоскливее. Желая жить по законам чести и достоинства, уже на заре жизни я их нарушила. Неприятно! Меньше всего мне хотелось обнаружить в себе склонность к такой подлости. Ведь если так легко остыли мои чувства к Пете, моему чудесному Пете, чего вообще сто́ит то, что происходит в моем сердце сейчас? А как в будущем? Как мне строить семью с такими наклонностями? И все же Марк… Дорогой Марк. Я не знала, как быть. Больше всего на свете мне хотелось услышать ответное признание. Но если он рассмеется в ответ? Как мне потом смотреть ему в глаза?

А Петя? Я искренне уважала его. С ним случился мой первый поцелуй. И мне было стыдно перед ним за свое непостоянное сердце.

«И все-таки вдруг надо потерпеть, переждать? Самые яркие чувства – самые обманчивые. Нужно остыть немного. Подумать, – говорила я себе, а потом начинала причитать: – Ну как я только угодила в такую ситуацию! Я никого не хочу обижать. Оба они стали мне друзьями. Но что мне делать со своим сердцем?»

* * *

Будильник противным писком проник в мой уставший мозг, и я с усиливающейся истерикой поняла, что начался новый круг давно изученного ада.

Наверно, это была пятница, когда я не смогла встать с кровати – так истощилось мое тело. Родители, видя мои мучения, отнеслись к моим невысказанным переживаниям с пониманием, будто на секунду увидели в моих уставших глазах себя прежних, молодых, семнадцатилетних. Они разрешили мне отдохнуть дома. При свете дня все ужасы ночи отступили, и, едва закрыв глаза, я задремала.

В следующий раз я проснулась уже ближе к вечеру. Будильник напоминал, что сегодня репетиция вальса. Эти тренировки нам строго-настрого запретили прогуливать. Танцевать вальс, осознавая свои чувства и необходимость их скрывать, было тяжело.

Наскоро собравшись, я прибежала в школу и успела как раз вовремя.

– Начинаем! – сказала преподаватель.

Марк протянул мне руку уверенным расслабленным движением. В тот день мы танцевали, близко прижавшись друг к другу телами. Я могла ощущать, как опускается и поднимается его грудь, его дыхание щекотало мне висок. Приятная истома разлилась по всему телу. Мы танцевали и танцевали… Необычно было такое единение, я не могла объяснить себе происходящее, только чувствовала нечто приятное и хрупкое между нами.

Так странно, что две недели мы и шага без запинки не могли сделать. Мы не чувствовали друг друга. А теперь… привыкли? Что случилось с нашими телами? С нами?

«Этой ночью я мысленно призналась ему в чувствах, может, он это ощутил?» – думала я, изучая взглядом лицо Марка.

Музыка остановилась. Преподаватель что-то объясняла другим парам, а мы не размыкали рук.

– Плохо сплю. – Я зевнула, чтобы вежливо разомкнуть наши объятия.

– Я тоже, – отозвался он.

И правда. Под глазами у него залегли круги.

Мы посмотрели друг на друга. Не знаю, что он увидел в моем взгляде, но в его мелькнуло что-то мучительное и больное.

«И все-таки, – подумала я, – если прямо сейчас я скажу: “Я влюбилась в тебя”, – что ты ответишь мне?»

Не знаю, отразился ли мой вопрос на моем лице или, может, в отчаянии моего взгляда, но Марк растерянно пожал плечами, будто на секунду опешил, а потом отвел взгляд. Его тут же окружили друзья, и он усилием воли стал обычным, веселым и беззаботным.

Домой мы возвращались вечером, часов в шесть. Были я, Петя, Марк, Катя, Света и еще несколько ребят из класса. Мы создавали столько шума, шутя и смеясь, что некоторые прохожие недовольно оборачивались. Мне из-за этого было стыдно, но я не подавала виду.

Марк завел нас в парк. Девочки сели на скамейку, мальчики встали вокруг. Не помню, о чем шел разговор, он был какой-то несерьезный и веселый. Мы просидели на скамейке до восьми вечера, уже начало темнеть, но ветер по-прежнему дул теплый, весенний, успокаивающий. Мне не хотелось уходить, не хотелось снова падать в зыбучие пески тревоги и искать в себе силы для борьбы со страхом. А здесь, в майском парке, страха словно не существовало.

– Вы уже решили на сто процентов, куда будете поступать? – спросила Катя.

Ребята стали отвечать, а Света прошептала мне на ухо:

– Мне кажется, если я еще раз услышу этот вопрос, я взорвусь.

Я с удивлением на нее посмотрела: вот кто казался воплощением гармонии и спокойствия. На Светином лице никогда не отражалось никаких чувств, даже смеялась она сдержанно.

– А ты еще не решила? – спросила я тоже шепотом.

– Решила.

– И что?

– Тут останусь.

Я хотела уговорить ее не гробить свою жизнь и не идти на поводу у страха, а потом решила не лезть к Свете с советами, которые меня саму раздражали, и спросила:

– Почему ты так решила?

– А я никогда в Москву не хотела. Мне хорошо тут, спокойно. Тихонечко выучусь, буду работать.

– А родители что?

– Бесят. Настаивают, что надо к большему стремиться. А мне тут хорошо, Вер! Я же знаю себя, ну куда мне Москва. Зачем она вообще нужна? Почему счастье не считается успехом?

Я кивнула с тоской: «Как Света не побоялась взять на себя ответственность за решение остаться? Это же так важно, это же определяет жизнь…»

Мне было страшно спрашивать себя, чего хочу я, потому что в семье никогда не ставилось под сомнение мое большое, успешное будущее, а я никогда не спрашивала себя, нужно ли оно мне. И боялась, что если спрошу сейчас, то посыплется все, что хотя бы немного помогает держаться на ногах.

– А вы замечали, – сказала я задумчиво, когда ребята замолчали, – что, когда пытаешься объяснить родителям или другим взрослым, какую жизнь хочешь, они все улыбаются снисходительно и говорят что-то в стиле: «Тебе же семнадцать». Как будто мой возраст уничтожает весь смысл моих слов. А я вот думаю. Может, в семнадцать мы самые правильные вещи говорим и хотим? Не вообще и не всегда, но о будущем, об идеалах? И я не понимаю, почему от меня отмахиваются, как от мухи, когда я говорю о честности, порядочности, человечности? Будто это что-то несовместимое с жизнью. Знаете, как в детстве, когда после какого-то возраста перестаешь верить в волшебство. Как будто для взрослых важно, чтобы ты перестал верить в свои идеалы, и тогда ты будешь достоин того, чтобы к тебе прислушались. Но то, как я размышляю сейчас… Я не знаю, хватит ли у меня смелости и веры, чтобы не забыть об этом в сорок. Мне кажется, наш возраст самый честный. Нет никого смелее и одновременно уязвимее, чем семнадцатилетние.

Мне никто не ответил, как и всегда бывает после таких монологов. Марк стоял задумчивый и будто оглушенный. Я сбила всем веселье и совсем не попала в настроение. Кто-то пошутил о том, что «накипело», все подхватили, а мне стало невыносимо сидеть. Хотелось что-то делать, как-то строить жизнь, но я не знала, что делать и куда бежать. Мысли кружились в голове, и казалось, что голова накалилась.

Я встала со скамейки.

– Петь, я пойду, – сказала я.

– Погоди, я провожу, – отозвался он.

До моего дома мы дошли быстро и в молчании. По тяжелому Петиному дыханию я поняла, что он злится.

– Что? – устало сказала я, повернувшись к нему уже у самого подъезда.

– К чему была эта речь? Мы же нормально сидели, болтали. Зачем эти вечные самокопания?

– Потому что мне захотелось поделиться. Потому что я много думала о том, что сказала. Потому что это важно для меня. А почему ты постоянно хочешь выключить меня?

– Выключить?! Да я, Вер, только и делаю, что пытаюсь понять тебя! Но ты же вся такая уникальная, куда мне с моим рациональным мышлением?

Я удивленно посмотрела на Петю. Он еще никогда так не выходил из себя. И почему-то он казался мне не злым, а напуганным. Но чего Петя боялся? Этого я понять не могла. Он в последнее время был сам не свой.

Правильнее было успокоиться и поговорить начистоту, но меня так сильно захлестнули эмоции и чувства, которые я не могла понять, но которые накатывали только в те редкие моменты, когда начинаешь на долю секунды верить в себя безоговорочно, что я отвернулась от Пети, бросила сухое «пока» и вошла в подъезд.

– Я дома, – крикнула я, захлопнув входную дверь.

У родителей были гости, и в квартире стоял веселый галдеж.