Вздыхаю, бросаю телефон на пол и дергаю себя за волосы.

Какой же я придурок…

Прокручиваю в голове день, и приступ жгучего стыда снедает меня, когда я вспоминаю, как Виктория смеялась, когда я признался, что лишь со второго раза покрасил ногти Зоуи.

Ни минуты не сомневаюсь, что Виктория хотела бы увидеть это зрелище, но она бы не вмешалась, не пыталась бы сделать все сама. Она молчаливо поощряла каждое мгновение моего общения с дочкой.

Заставляя мысли двигаться дальше, я вспоминаю долгую поездку со спящей Зоуи на заднем сиденье. И мне приходит в голову, что буквально накануне я точно так же колесил с Викторией. Мне было комфортно в той тишине, которую она мне дарила. Ее присутствие стирало миллионы мыслей, которые мучили меня все эти дни после Пасхи.

Зоуи в тот момент была дома, в безопасности, с моей семьей, и моя девочка тоже была в безопасности, со мной.

Моя девочка?

Мои легкие отказываются впускать в себя воздух, чувство вины, ощущение того, что я предал ее, разрывает мои внутренности.

Все, что произошло, стало результатом моего неверного решения. Мои инстинкты сделали меня слепым.

А Виктория…

Ничто из того, что делала Виктория, не причиняло вреда.

Виктория изменила мой мир, когда подложила мне выписки из больницы, а потом она вошла в мой мир и изменила его снова – сначала к лучшему, а теперь, получается, к худшему. Но в этом последнем изменении виноват я.

Она была верна мне, когда у нее не было на то причин.

В ту секунду, когда эта мысль приходит мне в голову, отчаяние наполняет мои вены, я вскакиваю на ноги и начинаю расхаживать взад-вперед.

Что, черт возьми, я наделал?

Она нужна мне.

Ее руки, ее кожа, ее улыбка, ее взгляд… Ее смелость отталкивать меня…